Тень служанки - Лорд Дансени

что капля в море; он лишь опасался, что годов ему не хватит. Тут же, рядом лежал ящичек с оружием мага – древней вспышкой молнии. У этого ящика не было ни навесного замка, ни замочной скважины; Рамон-Алонсо попытался приподнять крышку, но она, по-видимому, была закрыта наглухо; волею какой магии крышка распахивается, юноша не ведал. Он справедливо предположил, что если маг молнию при себе не носит, значит в его распоряжении есть и другое оружие, возможно еще более грозное. И Рамон-Алонсо снова обратился к своим монотонным трудам.

Ближе к вечеру чародей вернулся; и Рамон-Алонсо прекратил свои изнурительные попытки подобрать нужное сочетание слогов и вскоре уже снова корпел над изучением древней персидской мудрости, ведь престарелый колдун все больше укреплялся в мысли сделать из юноши мага. Если бы Рамон-Алонсо и впрямь учился под началом такого наставника, терпеливо овладевая древней мудростью, блистательное великолепие которой заставляет многих позабыть о спасении, его имя, уж верно, прогремело бы в чародейском сообществе, а в загробном мире он пользовался бы превеликим уважением среди прóклятых душ. О такой чести чародей упомянул однажды, когда Рамон-Алонсо полюбопытствовал о нынешнем местопребывании достославного профессора, заведовавшего некогда кафедрой магии в Сарагосе.

– Он шествует по аду в столпе пламени, – рассказал Магистр, – и взирают на него с благоговейным почтением: завидев его, все простираются ниц, утыкаясь лицом в золу и пепел. Он – само воплощение величия, как слыхал я от многих, и по праву занимает одно из первых мест среди адской знати.

Вот от какой славы добровольно отказывался ныне Рамон-Алонсо! Что ж, судьба нередко ставит людей перед подобным выбором.

Всякий раз, как Магистр упрекал юношу за невнимание, тот учтиво извинялся и изображал усердие, но сердцем был далек от Персии, и ни одного заклинания не выучил он, что приманило бы пролетающих мимо духов и позволило бы ему узнать непредвзятые новости, чуждые узким представлениям о Земле. Так Рамон-Алонсо утратил то, что утратил, и обрел то, что обрел.

Наконец вечерний урок закончился и чародей удалился; юноша поднялся на ноги, словно бы тоже собираясь идти к себе, но задержался в кабинете – радостно предвкушая долгую рабочую ночь в полном одиночестве. Темноту разгонял разве что бледный отблеск месяца; зажечь свечу чародея Рамон-Алонсо не смел, ведь по оплывшему огарку хозяин кабинета непременно догадался бы, что его ученик засиделся за занятиями допоздна; да и молодой месяц вскорости закатился. Юноша позабыл про голод и жажду и в сне необходимости не видел: более того, был уверен, что глаз не сможет сомкнуть. В освещении он не нуждался – кроме как для того, чтобы наблюдать за замком; ну да он прижал к замку палец и не убирал его всю ночь, проверяя на ощупь, не отзовется ли замок на какое-нибудь сочетание слогов и звуков. Совы, вылетая на ночную охоту, видели, как Рамон-Алонсо склоняется над ларцом; возвращаясь по холодку, они видели юношу на том же месте и в той же позе; стайки огненноглазых мотыльков, для которых ночь осияна светом, видели его силуэт в углу, а в другие часы ночи вылетели мотыльки совсем другого роду-племени – и увидели все тот же силуэт; мыши, которые поначалу испугались звуков человеческого голоса, со временем привыкли к его монотонному речитативу и забегали вокруг неподвижно скорчившейся фигуры; неведомые юноше звезды видели, как стоит он там на коленях.

И вот, когда ночная тьма посерела и все надежды вдруг показались бесплодными, а долгие труды нелепыми и никчемными, замок внезапно дрогнул при звуках заклинания: Рамон-Алонсо почувствовал, как он вибрирует под подушечками пальцев. В ту ночь юноша опробовал тысячи звукосочетаний, и замок так ни разу и не ожил; а теперь вот задрожал, но не открылся. В мыслях у него стрелой пронеслась надежда, распевая ему о спасении, и пала, – как подстреленная птица. Юноша проговорил то же самое заклинание снова; и снова замок задрожал мелкой дрожью. Но все-таки не открылся. Рамон-Алонсо откинулся назад на пятки и задумался. Затем прочел заклинание еще раз, и еще раз, и еще; и всегда повторялось одно и то же. Теперь, в смутных серых сумерках, он мог видеть замок – никакого движения взгляд не замечал, но под подушечкой пальца он ощущал вибрацию всякий раз, как произносил три заветных слога. Отчего-то отчаяние его только усилилось: Рамон-Алонсо решил, что заклинание правильное, но в его устах по какой-то неведомой ему причине не срабатывает – вызывает только слабую дрожь, и не более. Снова и снова твердил он заклинание – «тин-юн-аб» – и происходило все то же самое.

Рамону-Алонсо ужасно не хотелось от него отказываться и продолжать подбирать формулу, ведь ни на одну из прежних комбинаций замок так и не отозвался, и юноша продолжал обреченно твердить все те же три слога. Рассвет разгорался ярче, в воздухе ощутимо похолодало, все новые предметы выступали из мрака вместе со своими тенями, и очертания их словно бы напоминали Рамону-Алонсо о его утрате: все эти материальные вещи одна за одной словно бы похвалялись своим триумфом, точно армия победителей, проходящая победным маршем мимо беспомощного пленника. Во власти этих неутешительных фантазий юноша заметил наконец, что замок начинает подрагивать, когда звучит первая часть заклинания, но не в самом его конце. Тогда Рамон-Алонсо произнес заклинание медленно, чтобы в этом убедиться, ведь до сих пор он проговаривал слоги очень быстро.

И вправду, стоило ему произнести «юн», как замок неизменно вибрировал – и опять замирал, как только юноша доходил до «аб». В груди Рамона-Алонсо воскресла надежда, блистательная и внезапная, словно заря, но, отягощенный отчаянием, в тот знобкий час юноша упорно отказывался признать ее; и однако ж он задумал изменить формулу – и на том пошел спать. Когда же он пробудился, на дворе стоял белый день; и давешняя надежда не угасла, но с восходом солнца даже и окрепла.

Глава XXIV

Рамон-Алонсо танцует со своей тенью

Рамон-Алонсо сошел вниз, с жадностью позавтракал и поспешил обратно в кабинет, посвященный магии, где и нашел чародея на привычном месте. Во взгляде Магистра читался упрек, ведь юноша припозднился, но мудрый старик не стал тратить слов впустую, оставив их для обучения языческим заклинаниям, и тотчас же приступил к уроку. С каждым днем намерения Магистра становились все яснее, и теперь юноша догадался, к чему дело идет: это его имя когда-нибудь станет внушать не меньшее почтение и ужас, нежели имя того, кто некогда заведовал кафедрой магии в Сарагосе; это он будет так же мудр, и одинок,