Тень служанки - Лорд Дансени

землей, словно бы изнемогая, как казалось Рамону-Алонсо; голоса птиц резали ему слух, ставший болезненно-чутким от усталости; но он все говорил и говорил. К уже опробованным слогам добавились те, что начинались с «к», «л» и «м». Они продвигались медленнее, чем те, что начинались, скажем, на «г», потому что, как казалось юноше, за «г» не могут следовать ни «б», ни «т», равно как и многие другие согласные, а это сократило количество предполагаемых звуков вполовину. И наконец Рамон-Алонсо дошел до звука «х» и понадеялся, что за «х» тоже мало что может следовать.

Рассвет разгорался. Юношу снова захлестнула безысходность, по мере того как из тьмы выступали мириады материальных форм, и у всех у них было то, чего ему так вопиюще недоставало, и каждый предмет мог похвастаться тенью – тени не было у одного только Рамона-Алонсо. И вот встало солнце – хотя до поры до времени еще пряталось за деревьями. И внезапно дужка замка откинулась. «Тин-юн-хань» – вот каким оказалось заклинание.

Рамон-Алонсо торопливо снял замок и с опаской открыл крышку. В нем было полным-полно теней. Тени затрепетали, и Рамон-Алонсо поспешно захлопнул ларец, подошел к окну, заткнул трещину в оконном стекле носовым платком, чтобы тени не разлетелись, и только тогда вернулся к ларцу. Он чуть приподнял крышку и вытащил одну из теней, взяв ее двумя пальцами за пятки – так же, как на его глазах чародей держал некогда его собственную тень. Рамон-Алонсо положил тень на пол и поставил сверху склянку, снятую с полки: он не сомневался, что любой материальный предмет способен удержать нечто настолько эфемерное. Затем он извлек из ларца еще одну тень и обошелся с нею так же. А затем и третью, и четвертую. Тени были разные – мужские и женские, юные и старые. Алое солнце заглянуло в окно и увидело человека, лишенного тени, который раскладывал на полу эту странную подборку и придавливал тени одну за другой небольшими утяжелителями. Под взглядом алого солнца эти тени не росли, они ведь были бесхозными и давным-давно потерялись. Они лежали на полу серыми силуэтами, слабо трепыхаясь. И тогда – и тогда Рамон-Алонсо отыскал свою собственную тень! Он тотчас же ее узнал. И приложил к пяткам. Тень скользнула к ним и сразу же прикрепилась намертво, и Рамон-Алонсо поклялся про себя, что никогда больше с нею не расстанется – ни за какую цену и ни за какую мзду, – а тень между тем разом выросла и удлинилась в утреннем свете. В тот миг Рамон-Алонсо и его тень танцевали вместе, словно были равны пред материей, оба – весомые и осязаемые, оба – обладающие реально ощутимой плотностью. Действительно, поначалу Рамон-Алонсо совсем не испытывал того чувства превосходства, что материя ощущает по отношению к теням; он знал лишь, что ему вернули то почетное место, которое занимает человек среди твердых тел, и что в загробной жизни он спасется; они танцевали не как хозяин и его тень, но на равных. Рамон-Алонсо самозабвенно кружился по кабинету, а тень, весело подскакивая, металась по стенам следом за ним. Юноша, ликуя, проносился мимо предметов обстановки, зная, что, насколько материя вообще способна чувствовать, все эти предметы еще недавно презирали его как существо низшего порядка, ведь он и сам посчитал себя ничтожеством в сравнении с ними, ибо завидовал всем и вся, обладающим тенью. Ночная усталость и ужас схлынули, и танцевал юноша в упоении радостью, и буйство и причудливые пируэты его прыгучей тени словно бы свидетельствовали, что и она радуется вместе с ним. Наблюдая, как тень беззвучными подскоками поспешает за его беспечными шагами, он начинал понимать, как душа может последовать за тенью, ведь здесь, на твердой Земле, тень следует по пятам за хозяином. Рамон-Алонсо все танцевал и танцевал, пока новая усталость – усталость приятная, не та, что была порождена ужасом и однообразием, – не растеклась по мышцам, затрудняя поступь. Тогда юноша и его тень присели отдохнуть. Снова подошел Рамон-Алонсо к ларцу, и следующая же тень, которую извлек он на свет, оказалась гибкой и грациозной тенью стройной девушки, чьи кудри словно бы мгновение назад разлетелись при резком повороте головы. Тонкий профиль, чуть приоткрытые юные губы… эта молодая тень была исполнена изящества, словно сама Весна внезапно явилась к той, что с замирающим сердцем ждала на рассвете, пока старшие спали. Дева на пороге Весны… Долго смотрел Рамон-Алонсо на нежный девичий профиль, в воображении своем слыша пение птиц, и далекий перезвон овечьих колокольчиков, и все отрадные звуки минувших лет, что угадывались в этом удивленном взгляде. Кто она такая, эта немыслимая красавица? – гадал юноша. Где она живет? Какие поля одаряют такой прелестью? Что ж, он теперь человек в полном смысле этого слова, у него снова есть тень. Ему не нужно больше таиться и прятаться от мира. Он больше не завидует материальным предметам. Он обойдет всю Испанию в поисках этой девушки с кудрявой тенью. И мысли его устремились в воображаемые золотые дни.

Спустя какое-то время Рамон-Алонсо очнулся от этих мыслей и вспомнил про свой обет и про свое обещание служанке. Он вернулся к ларцу; но не стал придавливать к полу тень с разлетающимися кудрями, и она легко парила в воздухе, пока юноша доставал из ларца все новые тени. Солнце еще не показалось над верхушками деревьев, но проблескивало между стволами, когда Рамон-Алонсо достал последнюю тень. Были там тени двух дородных старух, была милая кудрявая тень; все остальные оказались мужскими. А вот тени, которая могла бы принадлежать старой поломойке, в ларце не обнаружилось.

Прежде чем снова запереть тени в ларце, юноша удостоверился, что сможет освободить их снова. Он захлопнул ларец, навесил замок и произнес заклинание; и замок снова открылся. Он проделал это дважды или трижды. А затем снова стал брать тени двумя пальцами, большим и указательным, и одну за одной убирать внутрь. В последнюю очередь он подошел к той стройной и грациозной кудрявой тени, которая свободно порхала по кабинету: тень пустилась от него бежать, а он за ней, и быстро поймал ее, ведь бегала она не быстрее, чем в те времена, когда спешила по пятам за юной девушкой, гуляющей по весенним полям. Эту тень Рамон-Алонсо тоже убрал обратно в ларец, хотя и не сдержал слез. Оставил он при себе только свою собственную. Затем он закрыл замок и поспешил прочь из кабинета – ему еще предстояло много чего сделать. Сперва нужно было повидать служанку и сказать ей, что