И сгустился туман - Джули Си Дао

– Ты предпочла бы, – медленно произносит он, и уголки его губ коварно приподнимаются, – чтобы я пришел к тебе, как муж к жене?

Это слова Артура. По расползающейся ухмылке незнакомца я понимаю, что в краткий миг перед тем, как я дала ему отпор, он успел увидеть достаточно из того, что произошло между мной и Артуром. Он узнал все, что мы говорили друг другу, все, что делали, все, о чем я думала. Он увидел, как Артур целует меня, горя вожделением, как потом бежит на другой конец комнаты и торопливо удаляется, дабы не поддаться искушению. Артур, который любит меня так сильно, что до брака не желает нарушать моего целомудрия, – полная противоположность этому человеку, готовому не задумываясь, с жадностью завладеть мной.

– Ты не будешь моим мужем, – говорю я, слезая с его колен и пересаживаясь обратно на скамейку. Мне страшно, но, помимо этого, я вся киплю от гнева. – Тебя не существует. И прийти ко мне должен Артур, а не ты.

Я почти ожидаю, что он опять станет мне угрожать или накажет меня, однако в его глазах вспыхивает удивление и новый интерес. «Его заинтриговал мой отказ, – думаю я, – и то, что я берегу себя для другого. Ему нравится встречать вызовы».

– Ну, ну, полно, – говорит он. – В конце концов, из тебя еще вполне может выйти идеальная женщина эпохи.

Я моргаю, недоверчиво глядя на него.

– О чем ты?

– Во все времена, в каждой стране и каждой культуре есть женщины, которых превозносят гораздо выше всех прочих. – К нему возвращается любезный, добродушный тон наших долгих бесед. – Такая женщина – образец для подражания, идеал совершенства, она воплощает собой венец стремлений общества в данный исторический период. Занимаясь изучением мира и обладая неисчерпаемыми запасами времени, я завел себе развлечение: отыскивать таких женщин и общаться с ними. Мне, знаешь ли, часто бывает скучно.

Я обхватываю себя руками, ежась на холодной каменной скамье под пронизывающим ветром. В потяжелевшем воздухе пахнет близким дождем, грозовое небо озаряется зловещими вспышками.

– Люди в своем большинстве быстро мне надоедают, вот почему ты со своими скрытыми глубинами, – он галантным жестом указывает на меня, – так меня забавляешь. И все же я неизменно возвращаюсь к поиску идеала… точнее, того, что принято считать идеалом в определенном месте в определенное время. Помнишь, я рассказывал тебе, как восхищает меня чопорное, застегнутое на все пуговицы английское общество?

– Помню.

– Мы знаем, что приличные женщины не говорят о смерти и не испытывают к ней влечения, и по этим меркам тебя сочли бы странной. Однако сегодня ты отказала мне ради того, чтобы сохранить чистоту для мужа. Полагаю, женская чистота ценится в вашем обществе? – Он смотрит на меня с улыбкой, в которой я угадываю издевку. – Стало быть, ты идеальная женщина своей эпохи.

Я дотрагиваюсь до браслета и вспоминаю слова Мины о том, что этот мир создан не нами и не для нас. Она смирилась с этим, но я – нет.

– Ты ошибаешься. Я никогда не стремилась к совершенству. Я отказала тебе, потому что принадлежу кому-то другому, но это не Артур. Это я сама. Я принадлежу себе одной, и мне все равно, как отнесется к этому мир.

Его взгляд вслед за моим падает на серебряный браслет.

– Я и раньше видел то фото, которое ты носишь с собой. Женщина с золотыми волосами и ангельским ликом. Та, что глядит на тебя сияющим взором.

Я застываю.

– Я не показывала тебе эту карточку.

– И все же я повторяю, что видел ее раньше, – спокойно говорит незнакомец. – Возможно, твоя Мина и есть идеальная женщина своей эпохи, и я искал вовсе не тебя, а ее.

Ужас кинжалом пронзает меня, едва я представляю Мину, беспомощно лежащую на этой скамейке, сонную, лишенную возможности задавать вопросы, плачущую от жуткой головной боли. Нет, невозможно, решительно невозможно, чтобы человек, существующий лишь в моем воображении, мог причинить ей вред, однако мое сердце сжимается от страха. Я встаю со скамьи.

– Оставь ее в покое, – требую я. – Не трогай ни ее, ни Артура, ни кого-либо еще в моей жизни.

– Не хочешь ни с кем меня делить. – Он улыбается, а в следующий миг он уже стоит рядом и смыкает вокруг меня руки.

Это происходит в мгновение ока, с той же быстротой, с какой я перемещаюсь из постели на вершину окутанного ночной тьмой утеса. Но если прежде объятья незнакомца были нежны, то теперь мне кажется, будто меня поглотила холодная темная звезда или гранитная скала, ибо в его руках нет ни капли ласки. Это хватка собственника. Я – бабочка, пойманная в металлическую сеть, и он одним мановением способен меня уничтожить.

– Ты действительно думаешь, что можешь меня оттолкнуть? После всего, что между нами было? После того, как я открыл тебе свои тайны и поделился с тобой теми клочками души, которые еще не растерял?

Я не в силах вымолвить ни слова. Его странная, неосязаемая сила не дает ответу вырваться из моего горла, и я могу лишь смотреть ему в лицо, суровое, жестокое и прекрасное, как север.

– Ты утверждаешь, что принадлежишь самой себе. – Одной рукой он откидывает назад мою голову, так что теперь вся моя шея в его распоряжении. Он вновь прихватывает кожу зубами, на этот раз чуть сильнее. – Но стоит мне захотеть, и ты станешь моей. Я могу сделать так, что никто на земле не посмеет оспорить моих прав на тебя.

Это уже не приятный сон. Это ночной кошмар.

«Проснись, Люси», – отчаянно приказываю я себе, чувствуя, что острые клыки вот-вот вонзятся в мою плоть. А затем ко мне возвращается томительное желание, болезненно-дремотное и неуправляемое, и происходит это столь неожиданно, что напоминает действие чар. Я еще сильнее запрокидываю голову, пульс бешено скачет, но какая-то рациональная часть сознания заставляет меня изо всех сил упираться ладонями в грудную клетку незнакомца в попытке его оттолкнуть. Он опускает взгляд и издает тихий, удовлетворенный смешок. Ему нравится, когда я сопротивляюсь. Когда соответствую его критериям добродетельной, идеальной женщины. Это разжигает в нем страсть. В его власти я беспомощна, и все же – Господи, помоги мне! – та сила воли, крохотную, слабую ниточку которой я еще удерживаю, безумно опьяняет.

– Я тебе не принадлежу, – снова повторяю я. – Ты для меня чужой. В действительности тебя здесь нет.

Он приближает растянутые в ухмылке