Семиградье. Летопись 2. Травы на Пепле - Егор Александрович Данилов

отвлекали его от всех этих мыслей. Большие караваны были внушительной силой, но и значительной проблемой для каждого, кто пытался ими руководить. Караванщики шумели по вечерам, пытаясь в араке утопить страх перед завтрашним днем, ссорились, там где дело касалось самых незначительных на первый взгляд мелочей, ставили под сомнение право Амаля отдавать приказы, и авал радовался, что разговоры о том, чтобы назначить его каидом всего альмаутского войска, так и оставались разговорами – принять решение о единоначалии, столь необходимом в военное время, жители Пустыни до сих пор не могли. Армия была разрозненна и фактически состояла из отдельных отрядов, каждый из которых едва уживался с другими и имел массу внутренних проблем.

Думая об этом, авал стыдился за альмаутов. Если во времена шуэлла его предки вели себя так же, не удивительно, что Галиб потерпел поражение и вынужденно бежал в Пустыню. В итоге это обернулось процветанием, но сложно представить, сколько жизней унесло. По крайней мере, сейчас жителям Пустыни хватило смелости выступить за Красные горы, но хватит ли им мудрости прекратить склоки и объединиться ради общей цели?

Погруженный в свои мысли, авал не заметил, как к нему подъехал Башир.

– Завтра начнем спуск с перевала, – пробасил гигант. – Вернулись разведчики. Говорят, что нас уже поджидают. Похоже, без боя с гор не спуститься.

– Повстанцам удалось собрать большое войско? Говорили, что легион Оловянного Сокола разбит?

– Да, но не уничтожен. Около трех центурий перегородили узкое место на краю обрыва. Десяток человек смогут обороняться там от целой армии, если они достаточно искусны в бою.

– Стало быть, то, чего мы опасались, случилось?

– Да… – Гигант кивнул. – Но их, по-моему, ничему не научило наше возвращение из Факса.

Башир косо посмотрел на Перчатку, которую авал последнее время снимал все реже. Три центурии, три сотни воинов, жизни которых кто-то решил отдать, чтобы замедлить их продвижение. И он, Амаль, должен был опять обратиться к артефакту Древних, чтобы решить этот вопрос кровью врагов, а не друзей.

– Как далеко они закрепились? – спросил авал.

– С нашей скоростью будем там завтра.

– Что ж. Мне нужно подумать. Да и как говорят, решения приходят с рассветом… – тихо сказал Амаль и погрузился в собственные мысли.

***

Тусклый свет мисбаха едва-едва разгонял темноту ночи. Слева уходила в кромешную мглу отвесная стена скалы, справа тропа примыкала к бездне обрыва. Авал старался идти как можно быстрее, надеясь, что это уменьшит сомнения в правильности действий. Перед глазами то и дело возникало испуганное лицо юнца, жизнь которого он, среди прочих, забрал при побеге из Семиградья. Тогда Амаль сделал выбор, который казался ему правильным. Сегодня должен был совершить еще один.

Его заметили издали. Несколько раз предупредительно окликнули. Сердце забилось быстрее. Перчатка на руке завибрировала. Темные фигуры впереди угрожающе двинулись в его сторону. Свет факела отбросил пляшущие тени на рыжие камни Красных гор.

Авал сжал Перчатку в кулак, медленно выдохнул, готовясь к тому, что собирался сделать. Он был исследователем, а не воином, путешественником, а не завоевателем. Всю жизнь во главу угла он ставил науку. Изучал древние катакомбы, заброшенные святилища и храмы, полуразрушенные дворцы. Из частичек знания составлял целую картину, чтобы пролить свет истины на события ушедших эпох. Но мир менялся, затягивая его в водоворот происходящего. Мог ли он противиться этому? Не допускать кровь там, где можно было обойтись без нее?

Отбросив сомнения, он сделал шаг вперед и громко сказал:

– Я, Амаль из рода Фарехов, авал фейлака аль-Харифа, с чистым сердцем и без злого умысла хочу получить аудиенцию у полководца, который разместил свои войска на дороге, множество лет связывавшей Семиградье и Пустыню торговыми и дипломатическими отношениями. В знак моих добрых намерений я пришел один и прошу лишь выслушать меня, хотя и понимаю, что появление мое для вас неожиданно.

Тени легионеров застыли. Послышались приглушенные голоса. Затем наступила тревожная тишина.

– Я сообщу о тебе, альмаут, – наконец услышал Амаль ответ, на который очень рассчитывал.

Вибрация Перчатки начала медленно затухать.

***

– Вы нам не друзья. – Пристальный взгляд трибуна тяжело сверлил Амаля. – Мы не забудем события в аль-Джами.

Авала провели в офицерскую палатку, и теперь он стоял перед собеседником в неровном свете единственного факела. Широкоплечие легионеры по бокам напряженно держались за рукояти коротких мечей. Трибун сидел за письменным столом, растрепанный и явно давно не спавший. Лицо его не предвещало ничего хорошего.

– Альмауты не виноваты в том, что случилось, – проговорил Амаль.

– Хватит! – прервал его трибун. – Убийца никогда не признается в собственных преступлениях. Что ты хочешь, альмаут?

– Я хочу лишь сберечь побольше жизней, – тихо ответил авал. – Завтра здесь будет войско, призванное союзниками в Факсе. Что бы ни происходило внутри Семиградья, мы исполняем договоры, скрепленные веками дружбы. Следовательно, наше законное право беспрепятственно двигаться по этой дороге.

– Законное право? – Брови трибуна опустились. – Законное право, данное вам узурпаторами? Культы скоро падут, и тогда мы поговорим с вами о договорах и их законности. А пока держитесь в стороне от наших внутренних дел.

– Это невозможно, – возразил Амаль. – Башни пали, и мы более не можем оставаться в Пустыне. Вам не выстоять долго на перевале. Боюсь, что не выстоять ни единого дня.

– Х-ха… Да ты самоуверен, альмаут. Мы выбрали идеальное место для обороны, здесь я продержусь сколько угодно даже с третью воинов от тех, которые у меня есть.

Амаль пристально посмотрел на трибуна. Он был молод и горяч, но, судя по всему, принадлежал к одной из самых благородных семей Семиградья.

– Как вас зовут, трибун?

– Какое тебе дело до моего имени, альмаут?

– Вы знаете мое, я хочу услышать ваше. – Амаль был предельно вежлив.

После некоторого молчания трибун все же коротко бросил:

– Гай Рутилий.

– Ваша фамилия говорит мне, что вы, скорее всего, и сами получали образование в аль-Джами. Разве вы верите в то, что муалим Ирфан мог быть убийцей? Или, быть может, кто-то другой? Разве альмауты плохо относились к вам?

Гай Рутилий потупил взгляд, словно почувствовав укол совести.

– Вы действительно верите, что в убийстве замешаны жители Пустыни? – продолжил Амаль, заметив это. – Не кажется ли вам, что у Семиградья достаточно врагов, которым это было бы выгодно? Поссорить альмаутов и либеров. Проложить раскол между давними союзниками. Особенно сейчас,