Падшая - Инна Владимировна Дворцова

В телеге шевельнулись сонные мальчишки.

— Принимайте работу, барышня. Всё продал, до последней морковки. А в Усть-Рубежном за нашими овощами очередь выстроилась! В трактирах драка чуть не началась — кто раньше возьмёт. Трактирщик из “Седого бобра” просил ещё привозить, говорит, отбоя от посетителей не будет.

Он смеялся, но в глазах светилось изумление.

— А на рынке, — продолжил он, — сперва косились. А как попробовали так один купец чуть весь мешок не утащил не заплатив. Пришлось напомнить, что я не из робких.

— Спрашивали, откуда товар? — тихо спросила я.

— Спрашивали, — кивнул он. — Я сказал: из “Чёрного ручья”. И что хозяйка там новая, честная, рассудительная. Про серебряное дерево тоже рассказал… — он хитро прищурился. — Пусть знают, что место у нас непростое, но доброе.

Я глупо улыбалась от облегчения. Жизнь налаживается. Кто же знал, что продажа овощей может быть настолько прибыльной. Да, что я вообще знала о торговле и управлении имением.

— Генералу Дорохову товар сдал, — довольно потирая руки произнёс Егор и что-то начал искать в телеге, — Он велел кланяться.

— Вот, — он протянул мне туго набитый кожаный кошель. — Выручка.

Я развязала кошель. В нём приятно звенели серебряные и медные монеты.

— Спасибо, Егор, — искренне сказала я. — Ты очень нам помог.

— Рад стараться, барыня, — он широко улыбался. — Сам господин Белозёров лично две корзины выкупил. Проходил мимо, увидел. Сказал: “Это для раненых”.

Сердце пропустило удар, а щёки залил предательский жар.

Мы прошли на кухню. Варя уже накрывала на стол, собираясь кормить путников. Я отсчитала монеты: четверть выручки, как договаривались.

— Вот, это твоё, — я протянула ему деньги. — И четверть — деревне. Как договаривались.

Егор посмотрел на серебро, потом на меня.

— Много, барыня. Мы так не договаривались.

— Договаривались, — твёрдо сказала я. — Честная работа — честная плата.

Он молчал долго.

— В городе купцы за каждую копейку глотку перегрызут, — наконец сказал он. — А вы…

— А я не купец, — мягко ответила я.

Егор кивнул, нерешительно взял деньги и спрятал в карман. Он молча ел густую похлёбку, о чём-то думая.

— Вы могли бы и меньше дать, — сказал он наконец, вытирая рот. — Никто бы слова не сказал.

— Могла бы, — согласилась я. — Но не буду.

Он посмотрел на меня по-новому, с уважением.

— Егор, — начала я, пока Варя разливала похлёбку. — У меня к тебе ещё одна просьба.

— Слушаю, хозяюшка.

— В доме много работы. Уборка, стирка... Я одна с Варей не справляюсь. Нет ли в вашей деревне женщин, которые согласились бы помочь? За плату, разумеется.

Егор задумался, потирая подбородок.

— Женщины наши работящие, но боятся. Поместье ваше... слава у него дурная.

— Но ты же видел — встряла Варя, — здесь нет ничего страшного. Дом оживает.

— Я-то видел, — кивнул Егор, — и сыновья мои все уши мне прожужжали про серебряное дерево. Но бабы — народ пугливый. Я поговорю, конечно. Но обещать не могу.

Он с сыновьями поужинали и уехали. Я осталась с тяжёлым сердцем. Если люди не придут, мы не справимся.

И если вчера я боялась, что люди не поверят, то сегодня поняла: самое сложное — не заработать доверие, самое сложное — его удержать.

Глава 37

На следующее утро, когда я вышла на крыльцо, у ворот стояла группа женщин. Впереди жена Егора, Дарья, румяная и круглолицая. За ней ещё четыре женщины, молодые и постарше, они с опаской и любопытством разглядывали дом.

— Здравствуй, хозяйка, — сказала Дарья кланяясь. — Егор велел прийти. Сказал, работа есть.

— Есть, — я улыбнулась, чувствуя, как гора свалилась с плеч. — Проходите, не бойтесь.

Я провела их по дому, показала фронт работ: вымыть окна на первом этаже, отстирать чехлы с мебели, вычистить ковры.

Женщины переглядывались, шептались.

— А правда, что у вас боевые петухи есть? — спросила самая молоденькая.

— Правда, — кивнула я. — Пять штук и ещё куры.

— А нечисть? Не утащит?

— Не утащит, — заверила я. — Защита стоит.

Они взялись за работу с усердием, свойственным деревенским жителям. К вечеру первый этаж сиял чистотой. Чехлы, выстиранные в воде из живого ручья, стали ослепительно-белыми. Ковры, выбитые на свежем воздухе, снова обрели яркие краски.

Когда работа была закончена, я собрала их на кухне. Варя напекла пирогов с волшебной репой. Я разлила всем квас. Потом достала кошель и щедро заплатила каждой не скупясь. Больше, чем они ожидали.

Женщины ахали, пересчитывая монеты. Таких денег они давно не видели.

— Спасибо, барышня, — сказала Дарья на прощание. — Зовите, ежели ещё работа будет.

— Будет, — пообещала я. — Второй этаж ещё не убран, да и на постоянную работу мне будут нужны люди.

На следующее утро у ворот стояло уже десять женщин. А через день — двадцать. Пришли не только из Заречья, но и из соседней Ольховки. Слухи о щедрой и честной барыне разлетелись по округе быстрее птичьей почты.

Дом наполнился женскими голосами, смехом, песнями. Они мыли, стирали, скоблили. И с каждым днём поместье преображалось, стряхивая с себя тридцатилетнюю дрему.

Я стояла на крыльце, глядя на эту суету, и радовалась, что нашла ключ не только к магии этого места, но и к сердцам людей. Честность, уважение и достойная плата за труд. Эти простые вещи здесь, в Приграничье, ценились дороже любого колдовства.

И я знала, что теперь я не одна.

Прошла неделя. Дом сиял чистотой, сад был вычищен от сорняков, а в огороде под присмотром Лукерьи уже виднелись новые грядки. Работавшие у меня женщины, в основном замужние и вдовы, унесли домой не только звонкую монету, но и рассказы о диковинных овощах, о доброй барыне и о странном, но спокойном духе, царившем в “Чёрном ручье”.

И вот однажды утром у ворот появилась новая делегация. Это были не те