Игра 2. Дмитрий - Tina Jay Rayder

За дверью помолчали.

Потом знакомый голос сухо произнес:

— С твоим характером от тебя и после смерти было бы слишком шумно. Открой.

Я тихо застонала.

— Уходи, Дим.

— Нет.

— Я сейчас реально начну в тебя чем-нибудь кидаться.

— Для этого тебе придется открыть дверь.

Я скривилась.

Вот же ж.

Самоуверенная золотоволосая зараза.

Я кое-как поднялась, открыла и тут же пожалела.

Потому что он стоял на пороге с тем самым выражением лица, которое выводило меня из равновесия. Не ехидное. Не властное. Не красивое — хотя с этим у него и так было неприлично хорошо. Нет, хуже. Спокойное. Слишком спокойное. Как будто он уже решил, что я сейчас буду упрямиться, огрызаться, отнекиваться, а он все равно останется.

И ведь останется. Я понимала это слишком хорошо.

— Что? — спросила его мрачно.

Он молча показал небольшой металлический поднос. На нем стояли чашка, пузырек с чем-то прозрачным, бинт, ватные тампоны и маленькая баночка с мазью.

Я посмотрела на поднос.

Потом на него.

Потом снова на поднос.

— Ты серьезно?

— У тебя руки в стекле, — сказал он так, будто речь шла о чем-то максимально обыденном. — И лицо. И шея. И плечо.

Я машинально опустила взгляд.

Точно.

Кровь уже не текла, но куртка на плече действительно была порвана, а на пальцах застыли тонкие темные полосы. В Игре мелкие раны часто затягивались быстрее, чем в реальности, но “быстрее” не значило “мгновенно”. Особенно после Мнемозины. После нее все происходило как-то… криво. Словно сама система слишком уставала вместе с нами.

— Себя перевяжи, — буркнула я. — У тебя ладонь в мясо.

Он чуть дернул уголком губ.

— Вот именно. Поэтому и пришел.

— Чего?

— Ты меня и перевяжешь.

Я даже моргнула.

— А ты не оборзел?

— Есть немного.

— Немного?!

— Значительно, — спокойно исправился он и, не дожидаясь приглашения, прошел внутрь.

Нормально вообще?

Вообще-то да. Настолько в его стиле, что даже злиться по-настоящему было лень.

Я закрыла дверь и развернулась к нему.

Он уже поставил поднос на стол и сел в кресло, как у себя дома. Хотя… ну да. Это ж, по сути, и есть его дом тоже. Игра, дворец, все эти дурацкие залы и коридоры — он тут жил дольше, чем я вообще существую. Удивительно, как при таком стаже он еще не начал со скуки говорить с колоннами.

— Ну? — спросил он, протягивая мне руку.

Я посмотрела на ладонь.

Н-да.

Выглядело паршиво.

Порез был не один. Несколько мелких, один глубокий через всю ладонь, и еще стеклянная крошка у основания большого пальца. Неплохо его приложило. Интересно, больше по телу или все-таки по мозгам?

Я взяла пузырек.

— Если будет больно, можешь кричать. Мне станет легче.

— Спасибо. Я потрясен глубиной твоего сочувствия.

— Не благодари.

Я смочила тампон и коснулась его ладони.

Он даже не дернулся.

Вот это уже было как-то неправильно.

— Тебе не больно?

— Больно.

— А чего лицо тогда такое, будто это тебя вообще не касается?

— Я просто умею терпеть.

— Какой молодец. Медальку хочешь?

— Лучше премию. Годовую. Я, между прочим, сегодня спасал ребенка, ломал стеклянный сектор и терпел твой характер.

— Точно не поранился головой? А то с самооценкой уже перебор.

Он тихо фыркнул.

А я вдруг поймала себя на том, что дышу ровнее. Гораздо спокойнее. И руки перестали дрожать.

Вот ведь гадство!

Иногда достаточно начать делать что-то очень простое — промывать рану, перебирать бумаги, заплетать волосы, — и мир хотя бы на пару минут перестает быть концом света.

Я осторожно вытащила пинцетом стеклянную крошку и только тогда сказала:

— Ты там видел его, да?

Он не ответил сразу.

Я и не ждала.

Спросила просто потому, что молчать о таком уже становилось странно.

— Да, — сказал он наконец.

Тихо.

Очень.

Я подняла на него глаза.

Он смотрел не на меня. Куда-то в сторону. И вот это было даже хуже, чем если бы он начал привычно отшучиваться. Как-то страшнее что ли?

— Я слышала, — сказала я. — Не все. Но достаточно.

Он кивнул.

Потом — неожиданно — спросил:

— Ты правда думаешь, что я стал бы врать тебе в такой момент?

Я застыла.

Очень осторожно отложила тампон.

— А что, обычно ты мне не врешь?

Он перевел взгляд на меня. И на секунду я почувствовала, как что-то в воздухе натянулось. Не опасно. Скорее… больно.

— Обычно, — сказал он медленно, — я не говорю то, что говорить нельзя.

— О, — я усмехнулась, хотя смешно не было ни капли. — Прекрасная формулировка. Прямо дипломат века.

— Не ерничай.

— А ты не увиливай.

Он хотел что-то ответить. Я увидела это по лицу — быстро, мгновенно, как вспышку. Даже воздух уже набрал. А потом остановился.

Вот как.

Значит, не показалось. Значит, действительно есть что сказать.

Я медленно обмотала бинт вокруг его ладони. Один раз. Второй. Третий. И только потом тихо спросила:

— Мы уже были там вместе?

Тишина. Тяжелая и неподвижная. Она повисла над нашими головами дамокловым мечом. Учитывая специфику Игры, я старалась не смотреть вверх, а то станется ощущению и воплотиться.

Дмитрий не вырвал руку. Не дернулся. Только плечи у него едва заметно напряглись.

— Где? — спросил он слишком ровно.

— В том зеркале, — так же ровно ответила я. — Не надо делать вид, что не понял.

Он молчал.

Я закончила перевязку, затянула узел и отпустила его ладонь.

— Я видела нас троих, — продолжила я. — Меня. Тебя. И Джея. И это было не просто “отражение из страхов”. Я уже знаю, какой становится Мнемозина, когда пытается врать. Там было иначе. Слишком… Это воспоминания, да? Твои или мои — неважно, но они настоящие.

Он медленно поднялся.

Я тоже встала. Не люблю разговаривать снизу вверх с людьми, которые и так умеют смотреть свысока даже сидя. Удивительный талант, на самом деле.

— Ты устала, — сказал он.

— Не переводи тему.

— Ты ранена. На взводе после двух заходов в Мнемозину. Плюс реальность, плюс склад, плюс тот человек в блоке. Твои выводы сейчас могут быть…

— Какими? — перебила я. — Неправильными? Неудобными? Или просто слишком близкими к правде?

Он дернул головой.

Не зло.

Скорее раздраженно.

— Ты всегда такая невыносимая, когда начинаешь во что-то вцепляться?

— Понятия не имею. Но ты, кажется, уже сталкивался с этим раньше, раз спрашиваешь так уверенно.

И вот тут я его задела. По-настоящему. Потому что на мгновение у него изменилось лицо. Почти незаметно. Но я уже слишком привыкла вылавливать в нем подобные мелочи, чтобы не заметить.

— Ты уже задавала этот вопрос,