Игра 2. Дмитрий - Tina Jay Rayder

— По поводу вмешательства извне, — отрезал он. — Если в реальности нашли старый Игровой блок, если оттуда всплыло слово “архив”, если даже он знает про фильтры, значит, это не локальный сбой. Не остаточное дрожание после Обнуления. Кто-то действительно роется в архитектуре Игры. Вопрос только, насколько давно роется.

— Супер, — выдохнула я. — Просто великолепно. То есть у нас тут не только спящие дети, Мнемозина, отсутствие Джея и моя прекрасная семейная жизнь, но еще и кто-то неизвестный лезет в Игру снаружи?

— Да.

— Обожаю, когда ты такой бодрый.

— А я обожаю, когда ты не кричишь.

— Ну извини, я не железный шкаф, чтобы хранить спокойствие в производственных объемах.

— Не знаю насчет шкафа, но похоже твой личный блок довольно удобный, раз ты шастаешь сюда так запросто.

Я замерла, внимательно глядя на Дмитрия. И вдруг осознала, что я никогда не рассказывала ему, как именно захожу в Игру.

— У меня нет личного блока. — тихо произнесла я, не отрывая от него взгляда. — Дим, я захожу в Игру без каких-либо технологий. Просто закрываю глаза и проваливаюсь.

— Что? — я бы радовалась тому, что мне удалось ввести его в состояние удивленного ступора, но что-то ситуация вообще как-то не располагала. — Но… как?

— Изначально я просто получила письмо по электронной почте и нажала на ссылку в нем. Не было проводов, датчиков, каких либо еще технических моментов. Я просто провалилась. И вышла так же. А теперь, с доступом от Джея, вообще просто хожу туда-сюда практически по легкому желанию.

Парень прикрыл глаза, делая медленный вдох.

— Что не так? — не выдержала я долгой паузы.

— Все не так! — выплюнул Дмитрий, о чем-то хмуро задумавшись. — Игра так не работает. Всегда был специальный блок, обязательно — датчики, система безопасности, системы жизнеобеспечения. Все предусмотрено. И уж точно никакого удаленного доступа. Это… неправильно!

— Ладно, разберемся в процессе. Со мной всегда что-то неправильно.

Он почти усмехнулся. Почти. Но усталость все равно никуда не делась. Как и размышления, от которых уже пухла голова.

Я вновь перевела часы, разрывая время как можно дальше и подошла к столу, где лежала карта. Та самая, живая, нервно мерцающая штука, к которой я уже успела возненавидеть и привязаться одновременно. Три точки. Одна — погашенная. Костя. Еще одна — едва теплилась. Третья пульсировала слабо и неровно, как больной нерв.

Я похолодела.

— Сколько времени прошло?

— Достаточно, чтобы вторая точка начала проваливаться, — ответил он.

— Ты говорил, что не полезешь без меня.

— Я и не полез, — сухо произнес он. — Хотя очень хотел.

Я резко подняла голову.

Он стоял напротив и смотрел на карту так, будто вбивал себя в нее взглядом.

— Что с ней? — спросила я.

— Это девочка, — ответил он после паузы. — Лет восемь-девять предположительно, если ориентироваться по отпечатку. Мир уже начал схлопываться. Игра вытягивает ее в сон слишком быстро.

— А третья?

— Еще держится. Но если мы сейчас снова ошибемся…

Он не договорил.

И не надо было.

Я и так поняла.

Один мальчик вытащен. Одна девочка почти провалилась. Еще кто-то ждет своей очереди на собственный личный ад. Все, как я люблю. Стабильность, мать ее.

— Пойдем, — сказала я.

— Ты не отдохнула.

— А ты, конечно, цветешь и пахнешь.

— Я серьезно.

— И я серьезно. — Я посмотрела на него в упор. — Если ты сейчас начнешь читать мне нотации про усталость, я, возможно, даже соглашусь с тобой. А потом все равно пойду. Так что давай сэкономим нам обоим время и силы.

Он молчал.

Ох, как же я ненавижу, когда он молчит именно вот так — не от упрямства, а скорее… от страха перед неизвестным. Потому что с упрямством я еще умею бодаться. А вот с его редкими проблесками честности перед самим собой — уже сложнее.

— Лиз, — произнес он наконец тихо. — Если она уже почти спит, то она проходит через мир памяти. На этот раз Мнемозина будет бить сильнее.

— Значит, придется бить в ответ. — вообще-то я тоже очень боюсь, но ему об этом ни за что не скажу.

— Это не шутка.

— Да я уже заметила. У нас тут вообще, знаешь, давно как-то все без шуток. И все равно я периодически умудряюсь острить, потому что иначе просто сдохну от напряжения.

Он потер переносицу.

Я вдруг поймала себя на мысли, что жест этот слишком человеческий для живой программы. И тут же мысленно обозвала себя дурой. Ну правда. Сколько можно делить всех на “людей” и “не совсем”? После всего, что я уже видела, это выглядело особенно тупо.

— Хорошо, — сказал он. — Но правила меняются.

— Какие?

— Если тебя начнет ломать слишком сильно — я тащу тебя назад, даже если ты будешь орать и вырываться.

— А если ломать начнет тебя?

Он посмотрел на меня. И вот в этой короткой паузе я ясно поняла: попала в точку.

— Тогда, — произнес он сухо, — ты вытаскиваешь девочку.

— А тебя?

— Меня не надо.

— Пошел ты. — тихо сказала я. — Вот честно. Просто пошел ты в баню со своей вечной привычкой врать в самые неподходящие моменты.

Он не обиделся. Даже не попытался. Только отвернулся к карте.

— Мир памяти — место, через которое проходят все, прежде чем уснуть. Он имеет много секторов, и, насколько я знаю, как-то связан с самим основанием Игры, с ее исходным кодом. На этот раз нас ждет другой сектор Мнемозины. — сказал он. — Теперь не школьный блок. Зеркальный.

Я поморщилась.

— Какое противное название.

— И содержание, думаю, не лучше.

— Отлично. Зеркала я и в обычной жизни не особо люблю. Особенно если в них начинает отражаться не то, что надо.

— Поверь, в Мнемозине там отражается именно то, что надо. В этом и проблема.

Я закатила глаза.

— Все, идем уже, пока ты не начал разговаривать загадками в духе “реальность есть лишь треснувшая оболочка памяти”.

— Никогда такого не говорил.

— Но мог бы. Тебе бы пошло.

На этот раз он все-таки усмехнулся. Совсем чуть-чуть. И этой крошечной кривой усмешки оказалось достаточно, чтобы мне стало легче. Совсем немного. Но сейчас и это было роскошью.

* * *

Переход в Мнемозину на этот раз открылся тяжелее.

Не как тогда — резко, грязно, с тем ощущением, будто ткань мира рвут руками. Нет. Сейчас он был похож на зеркало, в которое долго-долго смотрели, потом ударили изнутри, а оно не разбилось, только пошло сеткой мелких трещин. Свет по этим трещинам полз нервный, мутноватый. И когда я шагнула внутрь, мне на секунду показалось, что я проваливаюсь в воду, перемешанную со стеклом.