Принцесса Инсомния и кошмар цвета ночи - Вальтер Моэрс

удаляют из коллективной памяти! И я вдруг понимаю, как мало на самом деле в этом трагического. Мало того — какое это освобождение! Да, только всепожирание освобождает нас от всех оков. Это лучше, чем жить. Это лучше, чем умирать. Это лучше, чем всё, что я знаю. — Он глупо рассмеялся.

Самым странным было то, что Дилия могла лишь безоговорочно с ним согласиться, хотя прекрасно знала, что он несёт полный вздор. И всё же ей захотелось превзойти его экстатическое бормотание.

— Вот именно! — заплетающимся языком отозвалась она. — Безумное ощущение. Лучше любого упоения лунным светом. Лучше, чем… флимминг!

Она вскинула руки, но те тут же снова опустились, словно кисти были из свинца, а конечности — из теста для лапши. — Мне кажется, будто я лечу назад сквозь время и с каждой секундой молодею. Лучше, чем жить и умирать, говоришь? По-моему, это гораздо лучше: это негация жизни и смерти одновременно.

— Да! — закричал Опал. — Моя жизнь — колбаса из сплошных колбас! Вечная колбаса без начала и конца! Мы идём не в НИЧТО! Мы идём в ВСЕГДА!

Совершенно очевидно, оба они находились в состоянии гипнотического принудительного оптимизма — обычного сопутствующего явления всепожирания, которое неизбежно заставляет всякого приветствовать и превозносить как положительное даже самое отрицательное. В состоянии гипнотического принудительного оптимизма не только всепожирание, но и сама смерть теряла своё жало. Это было похоже на один из тех снов наяву, в которых Дилия совершенно точно знала, что видит сон, но ничего не могла или не хотела с этим поделать.

— Эта… эта генация жизни и смерти — великолепно! Ты со словами куда лучше меня. Это тьёт прямо в бочку, Цеспринса! У меня очучение, будто мои атомы сжимаются, хотя это физиласически совершенно невозможно.

Он и вправду сказал «физиласически», но Дилии это было так же безразлично, как и её собственное произношение. — Вероятнвенно, они просто прощаются поодиночке, — заплетающимся языком сказала она. — Одна колемула за другой.

— Тогда это может долго дулиться, — засмеялся гном.

Воздух вокруг них потрескивал, словно был заряжен электричеством. Всепожиратели тоже теперь пребывали в состоянии экстатического предвкушения. Они стояли совершенно неподвижно, но все их гротескные тела дрожали и трепетали, вместе издавая жуткий хоровой смешанный звук, которому, вероятно, не было соответствия в мире звуков. Решающее мгновение всепожирания было уже совсем близко. Сейчас Дилию и гнома переварят ментально — так же, как они сами видели это с бабочкой идей.

— Как ты думаешь, — ухмыляясь, спросил гном. — Мы пропощаемся в другое изремение? Не стоит ли нам сказать друг другу «щайпро»?

— Понятия не имею, — ответила Дилия. — Но зачем в дали шевистеть, когда близкое лежит так хо?

Оба ещё раз вместе по-идиотски рассмеялись над дурацким изречением, а потом наконец умолкли — но лишь потому, что совершенно утратили власть над языком. Дилия с поразительным равнодушием ждала, когда за ним последует остальное тело. Когда станет темно. Чернильно-чёрно. А потом… потом…

Но чернильно-чёрным не стало. Даже темно не стало. Напротив, стало светлее. И всё светлее. Вокруг них разрастался зелёный свет. Он становился всё ярче, пока не окрасил всепожирателя перед Дилией целиком в травянисто-зелёный цвет. Откуда она знала эту зелень? Она казалась ей не просто знакомой, а родной. Да, с этой зеленью она крепко дружила. Это была лучшая зелень из всех, какие она знала. Её любимая зелень! И тут всепожирателя прямо перед ней рвануло вверх. Казалось, он вдруг научился летать и стартовал с места: вжух! Как фейерверочная ракета. Или подпрыгнул в воздух, как гигантский кузнечик. Дилия невольно хихикнула, потому что в том, как исчез всепожиратель, было что-то смешное.

— Бе-ха-ха! — произнесла она.

А потом с его сородичем рядом произошло ровно то же самое. Вжух! И он исчез. Просто взлетел вверх и скрылся из поля зрения Дилии.

Оба всепожирателя издали при этом похожие звуки: короткий, отрывистый звук изумления, который Дилия, случись ей передавать его на собственном языке, вероятно, перевела бы как «Что-о-о…?» или «Какого…».

— Бе-ха-ха! — снова проблеяла она. Лишь тогда в своём трансе она наконец додумалась посмотреть, куда же на самом деле исчезли оба всепожирателя. Она подняла затуманенный взгляд.

И вот оба паразита снова были там — теперь высоко-высоко в воздухе! Оба насажены на зелёные копья или на нечто, что пронзило их насквозь. С ними было покончено, они были обезврежены, выведены из строя, но ещё не совсем мертвы, потому что всё ещё дёргались и хныкали. Из одного вниз капала жёлтая кровь, из другого — фиолетовая. Но опасными они больше совсем не казались. Скорее жалкими.

Только тогда Дилия заметила позади них громадное тело паука. О да, в самом деле: это был её Паук Памяти! Гигантский, пылающий зелёным светом! Копья, на которые были насажены всепожиратели, оказались когтеобразными ступнями двух его бесконечно длинных ног.

Дилия невольно отступила на шаг, когда в поле зрения вдруг появилось ещё кое-что. Это был орган пожирания паука: сине-зелёный полупрозрачный хобот, такой же толстый и длинный, как фабричная труба, с похожим на рыбью пасть отверстием, усаженным острыми зелёными зубами. Сцену теперь сопровождали крайне неаппетитные звуки: пасть паука хватала всепожирателей одного за другим и жадными укусами в считаные секунды заглатывала их. Ещё дважды послышались озадаченные, отрывистые звуки всепожирателей, опять похожие на «ва-а…?» или «э-э…?» — а затем они исчезли полностью.

— Боже мой, да это же твой паук! — услышала Дилия голос кошмара рядом с собой. — Что он здесь делает?

Дилия посмотрела на него. Твой паук! — почему-то это звучало хорошо.

Опал больше не ухмылялся по-дурацки и выглядел совершенно отрезвевшим. — Невероятно, — сказал он. — Она пришла тебя спасти.

Дилия вновь посмотрела на гигантское насекомое. Его сияние затмевало кладбище, словно зелёное солнце на восьми высоких ходулях. Длинные ноги между пёстрыми надгробиями напоминали нефритовые колонны, однако устрашающе раскачивались из стороны в сторону, словно при сильном землетрясении.

Паук Памяти тем временем насадил ещё двух всепожирателей и подал их своему жадному органу пожирания, который по-прежнему безжалостно вершил свою ужасную работу. Оба всепожирателя издавали