Дневник благодарности - Наталья Куценко

А вот следующий, я сразу узнаю кто это — девушка с белой прядью волос, в окружении облаков и молний. Я завороженно смотрю на этот рисунок, так похожий на то, что я вчера писал в своем дневнике. Будто это иллюстрация к моей странной сказке. Я поднимаю взгляд на Лену, но она на меня не смотрит, вся увлеченная тем, что сейчас для нее делает Даша. Я переворачиваю страницу — какая-то непонятная фигура, темная, нарисованная черным карандашом. Черная одежда, волосы, глаза… не понять кто это. Я листаю еще. И опять замираю. Это точно Алиса. В том самом оранжевом пушистом свитере, вокруг по всему листу расходятся, смешиваясь между собой, нити акварельных красок — желтые, оранжевые, розоватые, так что Алиса похожа на такое пушистое солнце. На следующем рисунке опять Алиса, только не такой удачный вариант. А потом, похоже, незаконченный рисунок — лесная поляна, посреди которой горит костер. А дальше — только обрывки у корешка от вырванных листов.

— Здорово! Интересные рисунки.

— Правда? — Лена оживляется и поворачивается ко мне, а Даша тихо цокает, быстро отводя руку с ножницами.

— Да, — я киваю, прикрывая альбом и откладывая его на стол. — Очень.

Пока я разглядывал рисунки, ее волосы стали длиной по плечи.

— Может так оставить? — со слабой надеждой спрашивает Даша. Лена только смотрит на нее, ничего не говоря. Даша опять вздыхает, но начинает возиться с машинкой.

— Ты хочешь стать художником? — спрашиваю я.

Лена немного напрягается, отворачивается от меня. Я что-то не то спросил?

— Ага, — тихо отвечает она, но больше не говорит ни слова, да и если бы захотела, из-за жужжания ничего не было бы слышно. Я смотрю, как на пол все падают и падают темные пряди, и почему-то начинаю чувствовать себя неловко, будто случайно ввалился в чужую комнату и отворачиваюсь к окну. Жужжание стихает.

— Ну, как? — тихо спрашивает Даша.

— Отлично, — голос у Лены немного звенит, а может мне только кажется. Я отрываюсь от разглядывания оконного пейзажа, смотрю на Лену.

Не сказать, что мне нравятся короткие стрижки у женщин, хоть я и могу понять их удобство, но сейчас у меня такое чувство, будто все именно так и должно было быть, что теперь внешнее идеально отражает суть, и именно потому — красиво. Я искренне выражаю свои чувства:

— Здорово! Тебе идет.

— Спасибо, — Лена едва заметно краснеет.

— Да, знаешь, в этом что-то есть, — задумчиво говорит Даша, придирчиво разглядывая свою работу.

Когда довольная Лена уходит, я сажусь на стул, Даша несколько раз проводит расческой по волосам.

— Мда, они у тебя свободолюбивые, — она рассеянно улыбается.

— Да вечно топорщатся в разные стороны, — отвечаю я. — У моей мамы… Были кудрявые. А у меня ни то ни се. Отец вечно заставлял стричься коротко.

— Не, коротко я не буду. Так, немного только, — говорит девушка, пшикая на меня из специального распылителя с водой, чтобы смочить волосы. Мне приятно, как она перебирает мои волосы, почти неощутимо вытягивает прядь за прядью, потом тихий звук и на пол осыпаются короткие волоски.

— Даш, — говорю я, когда она наконец заканчивает стричь, и уже расчесывает волосы просто так, задумавшись. — А Лена… Я что-то не так сказал? Не надо было брать альбом?

— Да нет, — Даша пожимает плечами, — просто Лена… Слушай, пойдем на улицу, я так устала, если честно. М?

Я киваю, и мы спускаемся вниз.

— Я покажу тебе еще одно местечко, для тех, кто любит побыть наедине с собой, — говорит Даша и уверенно направляется в сторону заброшенного бассейна.

— Похоже, это местечко облюбовала не только ты, — усмехаюсь я.

— Понятно. Опять «чего только от скуки не сделаешь»? — Мы с Дашей смеемся, вспоминая Костину шутку.

Пока мы идем, я думаю о том, что старый заброшенный бассейн, наверное, был молчаливым свидетелем многих сокровенных разговоров. Даша тоже, как и я, садится на бортик, свесив ноги.

— Мне нравится это место. Если сесть внизу — она указывает на дно, — и играть на гитаре, получается интересный звук. Потом как-нибудь сыграю, поймешь.

Я спрыгиваю вниз, вороша ногами иголки, будто сугробы, сдвигаю их в кучки, обнажая старую плитку.

— Понимаешь, Клим, — говорит Даша. — Лена, она действительно творческая натура и хотела бы стать художником, скорее даже дизайнером.

— А почему хотела? — спрашиваю я.

— Раньше она жила в другом детдоме. Мать ее неизвестно где, отказалась еще в роддоме. Была только бабушка — больная, старенькая, пенсия сущие гроши. Жила в таком общежитии… Ну ты не знаешь, наверное, это не совсем коммуналка, там квартиры отдельные, но очень маленькие, стены тонкие… В захолустном городке. В том доме сплошь алкоголики и прочая интеллигенция. В общем, Лену забирать она не стала. Решила, что не потянет, что так будет лучше, но приезжала к ней… Когда детей оставляют, сначала они живут в доме малютки, а потом их года в четыре распределяют по интернатам, если до этого их никто не усыновил. Лену не забрали.

— Почему?

— А ты думаешь прям всех забирают? Но дело даже не в этом. У нее, понимаешь, изначально, как бы это сказать… Плохие гены. Мать, по всей видимости, алкоголем баловалась, отец тоже неизвестно кто. Да и бабушка, знаешь, тоже выпивала. Но когда Буров и Алиса нашли Лену, бабушка сразу согласилась, что здесь ей будет лучше. Это было года полтора назад. А полгода назад она умерла, так что у Лены, получается, никого и нет больше. И вот пока Лена была в том детдоме, она мечтала быть дизайнером, после пойти учиться дальше. Только вот это был не обычный интернат, а для особых детей. И учились они по особой программе, для умственно отсталых. У них школьная программа как пять классов обычной.

— Как… почему? Почему она была там?

— Да потому. Когда из дома малютки распределяют по интернатам, дети проходят специальную комиссию. И если есть хоть какие-то подозрения на задержку в развитии, их отправляют в интернаты специального назначения. Для таких вот детей.

— Но ведь Лена, она… нормальная девушка, и у нее такие рисунки интересные… Не знаю, я ничего такого не увидел.

— Да нет там ничего, — Даша раздраженно пинает стену. — Нет, потому что так и есть, нормальная девочка. Ну тихая, но это разве диагноз? Но комиссия что-то там посчитала… Да и еще родители такие… Так что поставили ей пометку в документах, что она — олигофрен и направили куда надо. А в таких интернатах… Там свои законы. Специальная учебная программа и прочее. Может люди там были и неплохие, не били, не издевались, но только вот, если ты туда попал — это все. Клеймо на всю жизнь. А дети, что там живут, они ничего не знают об этом… Понимаешь, они живут, мечтают стать дизайнерами, учителями, пожарными там, а когда им исполняется восемнадцать, оказывается, что им светит максимум ПТУ, и тот тоже, не для нормальных детей. А потом трудоустройство — куда определят. И жить в ПНИ. И попробуй потом еще вырвись из этой системы, докажи, что можешь жить один. Они там не проходят ни физику, ни химию; по математике — только таблица умножения. Так что какой там ВУЗ. Да и дело даже не в этом… Можно потом попробовать самому программу нагнать, но они теряют много времени. Живут в полной изоляции, считая, что когда они станут совершеннолетними, перед ними откроется большой, свободный мир, где они будут на равных с остальными. Понимаешь, Клим. Если ребенку поставили диагноз — умственно отсталый, задержка в развитии — это клеймо. Штамп на какой-то бумажке значит куда больше. Пойдешь ли ты поступать в ВУЗ, даже если экзамены каким-то чудом сдашь, и то не факт что возьмут. Да и с работой тоже… А кто-то вообще числится на учете в психушке.

— Но как, я не понимаю… Лена, она ведь выглядит совершенно нормальной, — опять повторяю я. У меня все это просто не укладывается в голове.

— Нормальная, — Даша вздыхает. — Что вообще это значит? — она опять