Кому много дано. Книга 1 - Яна Каляева

Тюрьма, конечно, меняет разумных. Но не за пару же недель.

В общем, поговорим.

Глава 17

Я никому ничего не должен

Утро начинается не с кофе.

— Егор, назови полное имя батюшки правящего Государя, — говорит через трубу Немцов. Это вместо «здрасьте».

А как, действительно? Нынешний — Иоанн Иоаннович, значит, батя у него Иоанн, но как дальше? «Свобода — это забыть отчество тирана», некстати всплывает в голове. Но здесь эдакой фрондой лучше не бравировать.

— Только не делай снова вид, будто связь пропадает, — советует Немцов. — Послушай, у нас это не преступление. Душ из вашего мира на Тверди хватает. Как вы это называете… вселенцы? проваленцы?

По ходу, нет смысла отпираться.

— Попаданцы.

— Да, это слово. Ты пойми: про вас тут, кому надо, знают. Государство Российское вас рассматривает как… ну, как экзотический ресурс. Такие как ты — всегда любопытные ребята с потенциалом. С вами не борются и не преследуют, наоборот — обычно стремятся взять на службу. Я думаю, должно быть специальное… бюро, которое этим занимается. И в твоем случае меня волнует один вопрос. Егор, это же все означает, что ты не убивал Александера фон Бахмана?

Признаюсь:

— Я этого Александера даже никогда не видел… в реальности. Хэ зэ, что они не поделили со… здешним Егором.

— «Хэ зэ», — повторяет Немцов. — Вроде бы ничего особенного, но у нас так не говорят. Однако знавал я девицу, которая часто вворачивала такие фразочки…

— Здесь есть девушка из моего мира? Что с ней? Ей требуется помощь?

— Во-от, она бы отреагировала так же, — труба передает усмешку в голове Немцова. — Нет, кому-кому, а ей теперь ничья помощь не требуется. Она обрела свое место в нашем мире. А вот ты — еще нет. И этому я обязан оказать содействие, даже не ради тебя. Можно считать это малой частью искупления моих собственных поступков. Егор, ты не должен отбывать наказание за то, чего не совершал.

— Есть способ обжаловать судебный приговор?

— Придется действовать иначе. Такого рода истории не афишируются. Но у меня есть надежные знакомые в опричнине — одному из них мы и отправили весточку. Полагаю, доказать свое… нездешнее происхождение тебе будет нетрудно. Тогда официальные инстанции зафиксируют смерть приговоренного Егора Строганова — она же в самом деле случилась. И выдадут некоему юному аэроманту документы на новую фамилию.

— На новую фамилию? Но ведь Строганов — моя фамилия!

— Не в этом мире, Егор. Сдается мне, вокруг наследства Строгановых плетутся такие интриги, аж шуба заворачивается. И это не твоя война. Мой тебе совет — начать с чистого листа. Ты — аэромант, необученный, но перспективный. Маги — элита нашего мира, так что без куска хлеба с маслом и икрой не останешься. Ну а наследство… Полагаю, его можно принять только в полном объеме — включая приговор за убийство. Тебе это надо?

Пожимаю плечами, забыв, что собеседник меня не видит. Действительно, о чем тут, блин, думать-то, чего рассусоливать? Я же недавно в побег рванул через Хтонь, лишь бы выбраться из этой паршивой колонии. А тут не требуется ни блужданий по заколдованному болоту, ни снятия браслетов через мутных Тихоновых знакомых. Все легально, официально, без превозмогания. На государеву службу поступить или уйти на вольные хлеба — это уже можно потом решить, по ходу пьесы.

Вот только… не слишком ли гладко все складывается? Точно ли я могу Немцову доверять? Что я вообще о нем знаю?

— Макар Ильич, а можно личный вопрос?

— Можно, — отвечает Немцов после небольшой паузы.

— Вот вы говорите, у вас «надежные знакомые в опричнине» — типа, не все такие, как Карась или Дормидонтыч. А почему тогда сами вы чалитесь в зачуханной колонии с дурным начальством, вот в карцере сидите даже?

— Потому что я убил разумного, Егор, — голос Немцова спокойный и серьезный. — Преднамеренно, хладнокровно и жестоко. Не в бою, а… специально. Я в тот момент искренне видел в том человеке воплощение вселенского зла, не сомневался, что право имею… «Я иду с мечем, судия» — знаешь такой палиндром? — он невесело усмехается. — Именно так открывается дорога большому злу, когда начинаешь считать себя судией. Поэтому я здесь за дело. В отличие от тебя. И твою ситуацию попытаюсь исправить… раз уж мою исправлять поздно.

— Спасибо за искренность, Макар Ильич. И за предложение. Я обдумаю его.

— Конечно. Время есть — Усольцев здесь будет самое раннее дня через три. И сразу можно будет инициировать процесс твоего освобождения… Я надеюсь.

* * *

Упражнения я давно закончил и теперь просто выдыхаю, сидя на лавочке. Здорово после карцера вволю позаниматься на свежем воздухе! Это мощное тело не так уж просто довести до приятного состояния мышечной усталости, но сегодня с задачей я справился.

Через двор шествует Карлос — большинство его прихвостней, как обычно, семенят за ним, Мося тащит неизменную термокружку. Быстрым шагом проходят Тихон и Бугров — глядят исподлобья, руки глубоко в карманах. На крыльце Аглая что-то рассказывает подругам — жестикулирует слишком оживленно и смеется неестественно громко, истерично слегка.

Индикатор рейтинга на браслете ушел в красное. Значит, я теперь тоже официально «отрезок».

А еще через двор идет Гундрук, на ходу читая учебник. Странное, на самом-то деле, зрелище — урук, стремящийся к хорошим отметкам и рейтингу за примерное поведение. Когда я только сюда попал, воспринимал все как должное, но теперь успел вникнуть в местную специфику и понял, что Гундрук — самое странное из всего, что я видел на Тверди. Народ урук-хай известен безбашенностью и презрением к законам и правилам, а этот… Чем только его Карлос купил?

Впрочем, не о том думаю. Надо, конечно, принимать предложение Немцова. Ничего-то я всем этим балбесам не должен. Сами накосячили — пускай сами и отбывают наказание. Не так уж тут, если вдуматься, невыносимо. С бардаком в мастерской и с этими хрен знает куда вербовщиками они вполне могут разобраться, если организуются — не дети, чай. Приложат усилия — выкарабкаются в нормальную жизнь, а не приложат — сами себе злобные буратино. Мне-то оно зачем? Вот, я отрезков уже почти за товарищей держал, а как они в той кладовке перекинулись в дичь… Выйду на свободу и буду вспоминать первые недели в этом мире как досадный курьез.

Но