Ученик. Том 4 - Сергей Витальевич Карелин

— Ясно, но мне как-то неловко Щукой вас звать. Может, имя свое назовете?

— Это надо в паспорте глянуть. То ли Артур, то ли Айвар — теперь уж не припомню. Уж семьдесят три года, как Щукой все зовут. Но ты можешь как все молодые в нашей деревне меня дядькой звать.

— Ясно. Буду звать Щукой.

При слове «дядька» мне сразу вспоминался Ерофей, а я вообще не хочу о нем думать.

— Ну пойдем, Степа, — старик потушил факел в ближайшей луже. — Живу я один, места много. И лошаденке твоей найду пристанище. Ох и старая она у тебя. Зубы-то хоть целые?

— Не все, часть уже раскрошилась, — мы пошли по песчаной дороге к одинокой избе на отшибе.

— Оно и видно. Но кормишь ты ее хорошо — шерсть не лезет и грива густая.

— Вы разбираетесь в лошадях? — удивился я, ведь небо заволокли вечерние тучи и вокруг царила полутьма: как он только успел ее рассмотреть?

— Как же в них не разбираться, если у меня целый табун?

— Зачем вам столько лошадей? На мясо?

— Не-е-е, продаю. Отец как-то двух орловских рысаков купил. Тогда их только вывели, и они не очень ценились. Но вот с тех пор мы на них и живем. Ты хоть знаешь, сколько стоит жеребенок этой породы?

— Нет, не знаю.

Пепельная дернулась, ведь в это самое время вдали из леса снова послышался волчий вой.

— Двести рублей, — вполголоса пояснил он. — Всю деревню на деньги с продажи рысаков содержу, потому и уважают.

Мы подошли к калитке. Отодвинув щеколду, Щука открыл ее и придержал, пока я заводил Пепельную.

За домом оказалась длинная конюшня: добротное деревянное здание с высокими двустворчатыми воротами. Старик поджег масляную лампу.

— Веди в самый конец. Там пустое стойло. На днях жеребца продал аж за сто двадцать рублей, — похвастался Щука.

Я взял лампу и повел Пепельную туда, куда указал старик. Лошади в стойлах фыркали, разбуженные светом. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять, что старик не врет: крупные, с горделивой осанкой, лошади гнедой и вороной масти смотрели на нас черными глазами с длинными ресницами. Рядом с ними Пепельная выглядела как гиена среди львов.

Конюшня была чистая, лошади ухоженные. Пахло не навозом, а сеном и свежим мхом, которым заделали дыры в стенах между бревнами. Я довел лошадь до стойла, бросил ей охапку сена и налил воды в поилку.

— Пошли в дом. Как чувствовал: похлебку приготовил, — махнул мне рукой старик и первым вышел на улицу.

Я сдул пламя в лампе, повесил ее на гвоздь у входа и последовал за мужчиной. Изба была старая, но сделанная из толстенных многовековых деревьев — такая простоит не одно столетие. Низкие потолки потемнели от времени и дыма, пол поскрипывал при каждом шаге, но внутри было довольно уютно: кровать с высокой периной и двумя подушками в цветастых наволочках, большая беленая печь, но в остальном — типичное холостяцкое жилище: стол, две лавки, на гвоздях — сачки и рыболовные снасти, в углу — стол с инструментами. В воздухе витал запах мясного бульона и трав.

— Присаживайся, — Щука указал на лавку, подошел к печи, убрал дверцу и, взявшись за ухват, полез в нутро печи. — Я себе наутро приготовил, но раз такое дело, то…

— Не стоит менять своих планов. Я сыт. Только недавно ужинал, — ответил я, присаживаясь на лавку.

На самом деле я бы не отказался поесть горячего, но больше не рисковал и в чужих домах не ел.

— Ну, как знаешь. Тогда я тоже не буду, — старик вернул дверцу на место.

— Куда вы шли, когда мы встретились? — спросил я, подавив зевоту.

Оказавшись в теплом доме, почувствовал, что устал. Тело стало ватным, веки отяжелели.

— Так барашка Морознику несли.

— Кому?

— Морознику, — терпеливо пояснил он. — Дух местный. Владыка зимы и стужи.

— В первый раз о нем слышу. Расскажите поподробнее, — я напрягся.

Неужели столкнулся с очередными фанатиками, которые приносят дар мистическому существу? Может, соседство с волками не такая уж большая проблема по сравнению с этими людьми?

— Издревле наши прадеды приносили подношения духу Морознику, чтобы зима не была суровой, — пояснил Щука и принялся веником подметать щепки и сор у печи. — Вот и мы придерживаемся этого. Каждую зиму в ночь зимнего солнцестояния мы поклоняемся Морознику, поем ему песни, проводим ритуалы. А каждый второй понедельник месяца приносим в дар барашка либо поросенка.

— Морозник — это дух? То есть бестелесное нечто, верно? — на всякий случай уточнил я.

— Дух, конечно. Белый такой, выше деревьев.

— Откуда вы знаете? Видели?

— Видел. Много раз видел. Здесь он обитает, поблизости, — старик махнул в сторону тракта.

— Почему вы повернули назад?

— Поверье есть такое: если во время подношения кто-то преградит путь — надо назад воротиться. Не просто так тебя Морозник на нашей тропе положил, — нравоучительно сказал он и поднял палец.

Я хотел возразить, что меня никто никуда не клал, а я сам принял решение там остановиться, но не захотел спорить. Пусть думает, как хочет.

— Щедрые дары вы приносите Морознику, — прервал я молчание.

Старик наводил порядок и будто совсем забыл про меня.

— А как же, — кивнул он, прислонил веник к боку печки и взял кусок ткани, свисающей с веревки, которой принялся протирать стол от крошек. — Морозник — наш защитник и благодетель. Волков, я думаю, тоже он отправил, чтобы постращать тебя.

— Зачем?

— Не знаю, но рано или поздно я все его замыслы разгадываю, — улыбнулся Щука. — Ну что ж, пора ложиться. Тебе на сундуке постелить или на лавке поспишь?

— На лавке, мне хватит, не упаду, — я развернул закрученный в рулон кусок ткани и лег сверху, подложив под голову свой рюкзак.

Старик потушил лампу и, кряхтя, улегся на кровать. Я еще какое-то время настороженно прислушивался, но, когда он захрапел, больше не смог сдерживаться и позволил себе расслабиться.

Мне показалось, что я только закрыл глаза, когда в дверь с силой забарабанили. Приподнявшись, увидел, что небо уже начало