Королевская кровь 14. Часть 1 - Ирина Владимировна Котова

боится за свою жизнь. Он продавал Инляндии одну шахту и тут же, соседнюю, продавал Блакории. Он выдал свою старшую дочь за младшего блакорийского принца, а младшую — за инляндского наследника, моего деда. И так как кровь князей Форштадтских сильно разбавлена простой кровью, этот брак, ослабляющий кровь Инландеров, случился только потому, что негласно предполагал переход Форштадта под руку Инляндии.

Постепенно земля Форштадта становилась похожа на лоскутное одеяло, где смешивалось инляндское и блакорийское присутствие, и при этом больше половины добычи оставалось княжеству, и долю за пользование шахтами оно получало значительную. Обе страны отправили туда свои войска, как ты понимаешь, для охраны шахт. И так это тянулось, пока сорок пять лет назад старый князь, доживший до ста десяти лет в весьма бодром состоянии ума, не умер.

Новым князем стал его сын. Поглупее, пожиже. Мой дед решил, что это хорошее время решить территориальный вопрос, который попил уже очень много крови дипломатам и заявил право на Форштадт на том основании, что он король, женат на младшей княжне Форштадтской, и логично, если княжество войдет в Инляндию в королевские земли. Так-то он был прав, — задумчиво проговорил Луциус, — а если бы женился на старшей дочери бывшего князя, то тут и оспаривать было бы нечего, несмотря на имеющегося наследника Форштадта. Но отошедший в мир иной старый князь нарочно путал карты, и Блакори заявили, что пусть на старшей дочери женат не наследник, а их второй принц, но зато на старшей, а значит права на земли у них больше. А Инляндия в ответ вспомнила, что трон Блакори — временный, до возвращения наследника Гёттенхольд. И потому зачем отдавать Форштадт стране, которая потом будет принадлежать Жрецу, а не Белому. Нет-нет, Блакория должна уступить.

Люк слушал, слегка обалдевая, потому что в голове его все еще никак не стыковалась Форштадская война и то, каким образом он оказался сыном Луциуса. Но понимал, что тот не зря все это рассказывает. Уж чем-чем, а лишней словоохотливостью или слабоумием его величество Луциус не страдал.

— Дому Блакори так много раз ненароком напоминали — что он дом-наместник, ненастоящий дом, временный, обязанный работать на благо истинного белого королевства, что Блакория — ненастоящая страна, что этот факт стал восприниматься оскорблением. Тем более на тот момент уже более ста лет прошло со дня основания дома Блакори. Власть получить легко, отдать трудно, Люк. Во втором белом доме стали считать, что отец-Инлий мог и ошибиться. А, может, предки-свидетели, которые передали наказ бога, что-то напутали? Или Жрец никогда не захочет вернуться к делам туринским? Много раз в истории бывало, что правители не выполняли волю своих первопредков, и не всегда это приводило к плохим последствиям, иногда и сами боги признавали, что правы были их дети, а не они. И, повторю, вмешиваются боги в дела людей редко, Люк. К сожалению или счастью, наш отец отличается особой свободой в отношении своих детей. История показывает, что он не предотвращает ошибки, позволяет их совершать. Жаль, что я не могу спросить у него, оправдался ли его метод…

Он снова помолчал.

— Когда началась война, мне было десять лет, — задумчиво продолжил он. Сигарета затухла, и он стряхнул ее в пепельницу и направился к столу, прихватив бокал. — Я считал Гюнтера братом, а семилетнюю Магдалену — сестрой. Мы с Анной ходили к ним в гости, а они — к нам. И к твоему деду тоже, к слову сказать, а Лотту я знаю с четырех лет. Ее родители тогда были у нас в гостях, и тогда же там была королева Гертруда с Тери и Леной. И Тери напугал твою мать пауком, она рыдала до икоты. И мне пришлось отдать ей леденец. А потом мы навещали твоих родителей в Вейне…

Перед Люком мелькнула картинка — щекастый рыжий мальчишка лет шести, в котором почти нельзя узнать будущего короля Луциуса, и четырехлетняя девочка возятся на пледе, расстеленном на зеленой траве, с парой веселых лохматых собак.

— Ваше высочество! Ваше высочество Луциус! Осторожнее! — беспокоится гувернер, но принц недовольно и в уже узнаваемой манере отвечает:

— Мне уже скоро семь, господин Илдис. Я уже не ребенок!

— А почему ты сказал, что тебя зовут Лици, если ты — Луциус? — удивленно спрашивает маленькая Лотта.

— Потому что это домашнее имя, для близких, — снисходительно объясняет принц, которого в этот момент слюнявит веселый собачий язык. — А ты моя кузина. Фу, Рони, фу! Папа — Луциус, и чтобы не путаться, меня зовут Лици. А тебя как дома называют?

— Мама — Вишенкой, а папа — Шарлоттой, — застенчиво отвечает девочка. — И графиней Мелисент, если сердится.

— Не Дармоншир? — хмурится мальчик. Ему очень хочется выглядеть знающим.

— Нет, — старательно мотает головой девочка. — Папин титул передается только мальчикам. Поэтому я ношу его второй титул. И у меня есть свое графство!

— Пфф, у меня будет целое королевство, — парирует принц, но девочка смеется, потому что ей в живот тыкается собачий нос, и она щекочет золотистого пса за ушами. — Фифи, ты попрошайка! Я уже давала тебе крендель! — Она обхватывает его за голову, закрыв глаза, и собака послушно ложится, высунув язык. Принц невозмутимо смотрит на все это.

— Я буду звать тебя Лотти, — решает он. — Ты слишком маленькая для Шарлотты.

— Но я же вырасту! — соображает будущая графиня Мелисент.

— Когда ты вырастешь, — точно копируя кого-то интонацией, строго говорит принц, — я буду звать тебя леди Шарлоттой. А ты меня — ваше величество Луциус. А пока мы Лици и Лотти. Поняла?

И он совсем невеличественно нажимает ей пальцем на нос и дергает за кудрявый локон. Лотта надувается, собираясь что-то сказать,