Королевская кровь 14. Часть 1 - Ирина Владимировна Котова

Лето, светит солнце, шелестит яркая зелень, за спинами детей виднеются взрослые. Дальше — стены Вейна.

Люк с жадностью подался вперед, всматриваясь в молодые лица бабушки Ингрид и деда Кристофера, но они растаяли, и вновь появился его величество Луциус, который улыбался с затаенной, горькой нежностью.

— Мы с Гюнтером и Леной виделись иногда чаще, чем с нашими занятыми отцами. Моя мать, сестра твоего деда Матильда, и мать Гюнтера Гертруда были близкими подругами. А вот Рудольф Блакори, отец Гюнтера, был на двадцать лет старше моего отца, Луциуса Первого. Он был тяжеловесным, суровым и неулыбчивым. Это несвойственно детям ветра, но нужно помнить, что во всех стихиях есть своя темная сторона. И она вовсю проявилась в Рудольфе Блакори. Да, ветер тоже бывает разрушительным и яростным.

Луциус снова помолчал.

— Наследного князя Форштадта уже никто не брал в расчет. А зря, — второй раз Луциус повторял это «зря» и делал это невесело. — Запомни, Люк, никогда не упускай из расчетов даже самые малые факторы. Сейчас уже известно, что он, испугавшись потери власти и жизни, переодел своих людей в форму Инляндии и напал на блакорийских военных, охранявших шахты. Он надеялся, что страны двинут друг на друга войска через границы и Форштадт еще на несколько лет оставят в покое, а договариваться князь будет уже с победителем, выторговав себе преференции. Но, как я уже сказал, ума в нем было поменьше, чем в почившем отце, и он не рассчитал, что война развернется исключительно на территории Форштадта. Блакория не поверила нашим заверениям о том, что это не инляндские военные. Полагаю, у князя были заготовлены доказательства. Блакория ввела свои войска и напала на инляндских военных. Инляндия была вынуждена ответить. Были отозваны послы, и мы погрузились в войну.

Он покачал головой.

— Война началась, когда у нас в Глоринтийском дворце гостили королева Гертруда с Гюнтером и Магдаленой. Я помню, — Луциус снова смотрел куда-то вдаль, в прошлое, — как спешно ушли они от нас. Мы с Гюнтером были детьми, мы ничего не понимали, прощались как братья, думая, что увидимся через пару недель. А его мать спешила — и потом я понял, что она боялась, что их оставят как заложников. Потом я узнал, что мой отец, твой дед, действительно думал так поступить и принудить Блакорию к миру. Поколебался, не стал. А надо было, — жестко и неприятно проговорил Луциус. — Да, отношения были бы разрушены, но они и так были разрушены, а войны бы не случилось.

Люк вспомнил, что королем он не хотел быть еще и из-за необходимости принимать тяжелые и грязные решения. И ему хотелось спросить — а когда это научился делать ты, отец? Стал ли я и мама Лотта для тебя таким тяжелым и грязным решением?

— Конечно, — Луциус прошел к столу и опустился в свое кресло, и теперь полностью отзеркаливал Люка, — потом я понял, что не случилось бы войны из-за одной инсценировки. Она просто стала последней каплей противоречий, накопившихся между странами. Их катализатором. Хотелось бы мне сказать, что все они появились из-за интриг умершего князя, но нет. Сами, все сами, мы — своим высокомерием и неумением отпускать, Блакория — потребительским отношением и в то же время демонстративной независимостью. Обычные братья, — Луциус покрутил плечами, — подерутся, и помирятся. И никто не пострадает, кроме них.

Одна из змей-хранительниц стекла по плечу Люка ниже, к его запястью.

— Можжносс? — спросила она. — Нужнассс силассс показывать тебессс дальшшшше.

Люк понятливо закатал рукава и едва заметно поморщился, когда Осси впилась в его запястье. По телу побежала легкая эйфория, и он постарался не потерять концентрацию, слушая Луциуса.

— У наших же стран, — говорил тот, — едва хватило разума не переносить военные действия на всю границу. Войска стягивались в Форштадт, часть жителей уехали кто в Блакорию, кто в Инляндию, часть спряталась, часть разделилась — кто-то встал на сторону наших войск, кто-то блакорийских. Границу закрыли, но ведь в каждой семье Инляндии есть родственник в Блакории и наоборот. Целые семьи перемещались кто туда, кто сюда, деревни, по которым прошла граница, разделялись по живому — вот стоял дом отца, а на той стороне оказался дом сына, тут брата — там сестры, и так далее. Белая аристократия с воцарением Блакори ведь частично перебралась в Блакорию, потому что черной там почти не осталось, получила там земли, и теперь война эта столкнула двоюродных братьев, дядьев и племянников…

Луциус рассказывал это отстраненно, но то, как он морщился периодически, обнажая зубы, как качал головой и тянулся к сигаретам, было понятно, что войну эту он переживал как личное горе.

— То, что, как все ожидали, будет коротким столкновением, превратилось в затяжную войну. Пошли гробы с погибшими в обе стороны, и родня начала ненавидеть друг друга. В каждой аристократической семье по обе стороны границы оказался кто-то, кто погиб в этой войне. Каждый следующий день преумножал потери и ненависть, а они уже разжигали войну сильнее. Она набирала обороты, она выхлестывалась за границы Форштадта, а само княжество было на семьдесят процентов разрушено. Мы ждали, что Блакория дрогнет, они ждали, что посыпемся мы. А на самом деле мы стали слишком похожи, одной крови, одной отваги, и никто не хотел уступать.

Он сухо улыбнулся.

— Удивительно знаешь что? Что мы, потомки бога жизни, знающие ей цену и то, как сложно вылечить хрупкое человеческое тело, так упоенно убивали друг друга. А миротворцем в конце концов выступил Константин Рудлог, потомок бога войны. Это очень иронично, не так ли? Конечно, Рудлог понимал, зачем ему мир — беженцы шли и к ним, а это лишняя нагрузка на бюджет, а