Мой муж меня не заказывал - Лизирин

Глава 29

Глава 29

Если бы кто-то когда-нибудь всерьёз взялся составлять перечень вещей, которые Дион де Кассель переносит особенно плохо, я была почти уверена, что где-то между «непредсказуемое поведение при дворе» и «намёки на потерю контроля» обязательно стояло бы нечто вроде: жена, которая после разговора о тайной организации не идёт немедленно домой, а решает внезапно устроить прогулку по городу.

И, как человек, искренне уважающий чужие слабости, я, разумеется, не могла не ткнуть именно туда.

Мы вышли из мастерской не торопясь, но и не в той расслабленной походке, с которой ходят люди, довольные жизнью и количеством врагов в ней. В голове ещё звенели слова мастера, в руках у Диона оставалась эта его собранность, ставшая уже почти физической, а у меня внутри неприятно, но отчётливо перекатывалась новая мысль: это не один человек, не два обиженных аристократа и не случайный идиот с плохими намерениями. Это что-то большее. И, что хуже всего, оно не скрывается в каком-то условном подвале с факелами и дурацкими масками, а вполне себе живёт рядом, носит хорошие ткани, умеет молчать и, вероятно, уже не раз улыбалось мне в лицо.

Именно поэтому я остановилась посреди улицы и заявила:

— Мы не идём обратно.

Дион, сделавший уже три шага в сторону, где, по его внутреннему плану, нас наверняка ждал прямой и разумный путь домой, обернулся так медленно, будто этим движением пытался дать себе время не сказать что-нибудь совершенно лишнее.

— Изель.

Ни вопроса. Ни уточнения. Просто имя тем самым голосом, которым обычно предупреждают о грозе, пожаре и глубокой ошибочности твоего текущего выбора.

Я сложила руки на груди и посмотрела на него с максимально мирным выражением лица.

— Да?

— Мы идём домой.

— Нет, — ответила я с той вежливой мягкостью, которая выводила его из себя, пожалуй, даже эффективнее, чем прямой вызов. — Мы, Дион, только что узнали, что на меня охотится не один человек, а, по всей видимости, целое сборище хорошо одетых любителей коллективного безумия, и теперь, хочешь ты того или нет, я собираюсь хотя бы сорок минут не чувствовать себя живой мишенью.

Он посмотрел на меня так, будто мысленно уже примерял несколько форм отказа и ни одна из них не обещала лёгкой победы.

— Это не повод шляться по городу.

— «Шляться» — какое оскорбительное слово для женщины, которая всего лишь хочет прогуляться, купить бессмысленные вещи и выпить чаю после того, как её жизнь снова стала подозрительно насыщенной.

— Я не шутил.

— А я, к сожалению, шучу даже когда очень серьёзна. Это мой художественный недостаток.

Он открыл рот, чтобы возразить, но я, хорошо зная, что если дать ему сейчас набрать полные лёгкие дисциплины и здравого смысла, он начнёт давить так уверенно, что мне придётся либо поссориться с ним прямо здесь, либо признать, что иногда он звучит подозрительно разумно, а это уже опасная тропа, продолжила первой:

— Мы узнали главное. Мы не забыли ничего важного. Мы не стоим сейчас посреди тайного собрания с ножом у горла. И, что куда важнее, если я сию минуту вернусь в дом, сяду в кресло и начну смотреть в стену, я начну думать слишком много, а это, как показывает практика, редко делает меня милее.

Морр, по-прежнему совершенно непристойно довольный жизнью на руках у Грегора, лениво произнёс у меня в голове:

На этот раз я даже поддержу тебя не из любви к хаосу, а из уважения к точности формулировки.

Ты просто не хочешь домой.

Разумеется. В городе пахнет жареным тестом, рыбой, лошадьми и возможностями. В доме — только вами двумя и подавленной напряжённостью.

Я почти улыбнулась.

Дион же, разумеется, этого не видел и потому продолжал смотреть только на меня — слишком внимательно, слишком прямо, как будто всерьёз пытался решить, где именно у моего упрямства слабое место.

Не нашёл.

И это, кажется, тоже его раздражало.

— Час, — сказал он наконец, так, словно шёл на уступку не мне, а самому понятию абсурда.

— Полтора, — тут же ответила я.

— Ты испытываешь судьбу.

— Нет, я улучшаю договор.

— Час.

Я сделала вид, что глубоко задумалась.

Повернула голову, будто проверяя солнце над крышами, оценивая тени, настроение улиц и вообще весь трагический масштаб ситуации.

Потом кивнула.

— Хорошо. Час. И ты не будешь делать лицо человека, которого я насильно вытащила на казнь.

Он медленно прищурился.

— Я не обещал второй пункт.

— Тогда я возьму тебя за первый и продолжу морально обрабатывать по дороге.

Грегор, стоявший чуть сбоку и держащий на руках Морра с тем скорбным достоинством, которое было достойно отдельной поэмы, заговорил именно в этот момент:

— Миледи, полагаю, если прогулка уже признана неизбежной, будет разумнее держаться оживлённых улиц.

Я повернулась к нему с такой искренней теплотой, что он, кажется, сразу заподозрил подвох.

— Грегор, вы становитесь мне всё дороже.

— Это, боюсь, тревожный признак, — сухо ответил он.

— Для вас — безусловно.

Морр, устроивший хвост так, будто лично ставил точку в чужом терпении, чуть приоткрыл глаза.

Он начинает адаптироваться.

Это называется «смирение», ответила я.

Нет. Это называется «медленно умирать и не жаловаться».

Я хмыкнула, развернулась и пошла вперёд, уже заранее чувствуя то особое, лёгкое, почти детское удовольствие, которое возникает от простого факта: ты только что выиграла у очень упрямого мужчины маленькую, но прекрасную битву, и теперь весь город внезапно становится чуть ярче.

Днём город жил не так, как замок.

В замке всё всегда казалось выстроенным, отделанным, доведённым до нужной формы. Даже спонтанность там, подозреваю, имела своё место, обивку и заранее прописанный маршрут. Здесь же жизнь шла неопрятнее, шумнее, честнее и потому, как ни странно, легче.

Здесь пахло хлебом и горячим маслом, влажным камнем и кожей, терпкими травами, дешёвым табаком, мокрой шерстью, конским потом и чем-то сладким, доносящимся из лавок со сдобой. Здесь дети бегали слишком быстро, торговцы спорили слишком громко, женщины смеялись так, как никогда не смеются в залах при дворе, а мужчины ругались с тем чувством, будто искренне вкладывали в это весь накопленный жизненный опыт.

И среди всего этого мы шли, как маленькая процессия очень разного уровня внутреннего благополучия.

Я — с лёгким, совершенно бессовестным удовольствием.

Дион — с лицом человека, который всё ещё уверен, что делает ошибку, но уже решил её контролировать.

Грегор — с Морром на руках и