Дневник благодарности - Наталья Куценко

месте, я бы сказал тебе валить нахрен и жить нормальной жизнью. Любой настоящий друг так бы сказал. А если он не говорил тебе этого — значит, либо это не он, либо он просто хреновый друг.

— Он говорил, — Влад чуть усмехается. — Каждый раз говорит.

— Тогда, может, стоит его послушать? Или просто признай, что дело не в нем, а ты сам не хочешь его отпускать.

— Меня бесит этот мир, — Влад резким движением забирает у Кости пачку. — Там, где он… Там совсем иначе. Там все по-другому. Ты там не был, тебе не понять… Там нет этих чертовых рамок, условностей… Там я абсолютно свободен.

— Но ведь и там ты не остаешься.

— Да, — Влад грустно усмехается, выдыхая дым. — Не остаюсь.

— Просто выбери уже, наконец, и все.

— И почему надо вечно выбирать?

— Потому, что таковы законы.

— Дурацкие законы. Здесь я никто, ты ведь это прекрасно понимаешь. Что я вообще могу ей дать? Со мной о нормальной жизни и речи идти не может. Даже если я перестану… Кто я такой, Костя? Сирота, без дома, денег, без шанса на нормальную работу? Да хотя бы на постоянную! Зачем ей такая жизнь? Вот даже у него, — он кивает на меня. — У него куда больше шансов дать ей хоть что-то, чем у меня.

— Думаешь, ей нужна нормальная жизнь? — Влад только пожимает плечами. — Знаешь, что я скажу. Мы, никто из нас, после всего этого, жить нормально, обычно, уже не сможет. Даже если все это закончится — мы уже выпали, понимаешь? И потому мы зависим друг от друга, нравится тебе это или нет. Ты можешь свалить в свой замечательный, свободный, другой мир, или шататься здесь, а Даша, скорее всего, до конца своих дней проживет в этом месте, которое ты так ненавидишь. И ни я, ни Клим не сможем ей помочь. Потому что она доверилась именно тебе. Такому вот придурку, как ты говоришь. Ты, конечно, можешь на это наплевать, но я скажу тебе — ты будешь жалеть об этом всю жизнь, если подведешь ее, если просто возьмешь и уйдешь, бросишь. Нет ничего хуже, чем жить с пониманием того, что ты предал доверившегося тебе человека. Я знаю, о чем говорю. И ты знаешь. Только вот в отличие от меня, тебе выпал второй шанс, так что просто не повторяй ошибок.

Я чувствую, как от слов Кости мне опять сдавливает горло. Я еще ни разу не слышал, чтобы он вот так говорил. В его голосе столько боли, и сквозь завесу дыма прорываются запахи полыни. Горечь, пепел, дым, все смешивается, накрывает меня с головой, так что даже глаза слезятся. Я отворачиваюсь от них, чтобы вдохнуть поглубже, и невольно бросив взгляд на дорогу, вижу, что в нашу сторону идет она — в майке, рваных джинсах и таких любимых красных кедах. Еще довольно далеко, но она нас уже увидела и немного замедлила шаг. Я толкаю Костю в плечо, и они с Владом оборачиваются. Костя усмехается, а потом кладет руку Владу на шею, чуть прижимая того к земле.

— Ну давай, я посмотрю, как у тебя получится уйти сейчас, — он чуть его подталкивает, Влад бросает на нас растерянный взгляд, я улыбаюсь и тоже шутя говорю:

— Вали давай.

Даша совсем останавливается, мне издалека не видно ее лица, но мне кажется, когда Влад все-таки отходит от нас, направляясь к ней, она улыбается. Едва-едва.

Когда они исчезают за поворотом, я поворачиваюсь к Косте и говорю:

— И все-таки, вот ты говоришь, что тебе тяжело найти контакт с детьми, что ты плохой психолог… Но ведь и со мной ты поладил, и Владу вон как мозги вправил.

Костя молчит.

Я перекидываю ноги на другую стороны стенки и спрыгиваю на гальку. Мне вдруг захотелось пройтись по мелководью. После дождя у берега вода еще мутная, желтоватая, но дальше идут полосы бирюзового и синего. Я снимаю кеды, подкатываю джинсы. Костя наблюдает за всем этим, садясь рядом с брошенной мной обувью.

— Не хочешь? — спрашиваю я, трогая пальцами воду. Холодная. То ли из-за прошедшего ливня, то ли просто еще не прогрелась. Костя только отрицательно качает головой, а я захожу в воду по щиколотки. В дальнем конце пляжа в воде плещутся дети, брызгаются и смеются. А с другой стороны, по узкой полосе песка у самой воды прогуливаются чайки: маленькие — с черными хвостиками и смешными красными лапами; пестрые и чисто белые — покрупнее. Одна из них — большой поморник, настороженно косит на меня желтым глазом, я осторожно пытаюсь подойти к ней, но она тут же делает пару взмахов крыльями и отлетает подальше, к зацепившейся за камни веревке с белыми буйками из пенопласта. Буйки покачиваются на волнах и их почти не отличить от плавающих рядом чаек.

Хрустя галькой, на пляж спускается парень с черной лохматой собакой на поводке. Собака скачет, вырывается, и парень в конце концов отпускает ее, прямо так, с болтающимся на шее поводком. Пес проносится мимо меня и с лаем распугивает стаю чаек, а они дразнят его, лениво поднимаются в воздух, парят над ним и снова опускаются неподалеку.

— Гер! — парень идет дальше по пляжу и пытается окликнуть пса, но тот слишком занят охотой на чаек.

А потом пес замечает птиц, покачивающихся рядом с буйками, бросается в воду, и его поводок цепляется за веревку — он скачет, громко лая, не способный ни дальше поплыть за чайками, ни вернуться на берег.

— Гер! Ну твою же… — парень пытается его подозвать, но собака не обращает на него внимание. Хозяин, тихо ругаясь себе под нос, снимает кроссовки, рюкзак, закатывает джинсы и лезет в воду отцеплять своего неудачливого охотника, а пес прыгает, поднимая облако брызг, фырчит, а потом лапами валит своего хозяина прямо в воду. — Гер! — еще один сердитый оклик. Парень, весь мокрый, поднимается на ноги, наконец отцепляет поводок и вытаскивает пса на берег.

Я смотрю на все это и не могу сдержать улыбки. Пес отряхивается прямо на хозяина и тот опять ругается на него, но в то же время и смеется, а потом, взяв кроссовки и закинув на спину рюкзак, и крепко намотав поводок на руку, уходит дальше по пляжу, и еще долго слышно, как он выговаривает псу за его безобразное поведение, а тот только трется о него, и, высунув красный язык, опять отряхивается.

Ноги замерзают, и я возвращаюсь к Косте, который тоже посмеивается над парнем и его собакой, и усаживаюсь рядом.

Мы молчим какое-то время, а потом он вдруг спрашивает:

— Вот ты, все говоришь, по поводу психологии… Ты пошел на экономиста. Почему?

— Ну, — я пытаюсь отряхнуть ноги от мелкого песка и кое-как натягиваю носки и кеды. — Если честно, я и не знал куда мне идти. По большей части это был выбор моего отца. Он сказал, что пока я буду узнавать, чем хочу заниматься, успею получить диплом, — я чуть усмехаюсь, вспоминая тот, далеко не самый приятный разговор.

— Вот и я. Тоже не знал. Точнее, даже не так. Когда я в свое время выбирал профессию, я был уверен, что делаю правильный выбор. Я вырос в такой семье… Мама — врач, отец — тоже, потом он ушел в нейробиологию. Проводил исследования, статьи писал, даже премии получал. Мы благодаря его работе в столицу и перебрались. Не сказать, что у нас с ним были очень теплые, доверительные отношения, они, были скорее… Наставнические, наверное. Все вокруг были уверены, что я пойду по стопам отца. Он был в этом уверен. Он, по сути, даже никогда и не спрашивал. Относился ко мне как к приемнику. Да и я, в общем-то, гордился этим. Отец руководил в институте исследовательской лабораторией, и когда пришло время поступать в универ, он сказал, что самые интересные исследования проводятся на стыке нейробиологии и психологии, и посоветовал поступать на психологический факультет. Практически, мне уже было обеспечено место в исследовательской лаборатории и тема научной работы.