Друид. В толще воды - Виктор Молотов

— Понимал, что я в любом случае выздоровею, — медленно проговорила Лиза, и картина последних недель складывалась у неё глазах. — А сам он… Он же постоянно рискует собой. Каждый месяц. Под землёй, у озера, с этой рыбой теперь.

Она знала, что значит делить чужую боль, лучше многих: лекарь делает это каждый день. Но всегда оставался выбор, сколько взять и когда остановиться. Застёжка же этого выбора не оставляла.

И выходило, что он медлил вовсе не из страха. Он выбирал между её безопасностью и её правом решать самой, и решал пока в пользу первого, ни о чём её не спросив. За это хотелось разом и обнять его, и отчитать по всей строгости лечебного распорядка.

— Вот именно, — сказала Ярина.

Она подошла к кровати вплотную и посмотрела на Лизу сверху вниз, и в жёлтых сумерках глаза её стояли совершенно серьёзные.

— И ещё я знаю вот что. Ты хочешь, чтобы он это сделал. Со всем этим нюансом, с делёжкой пополам, со всеми его рисками. Ты готова принять смерть вместе с ним. И только поэтому я стану бороться чуть меньше.

— Почему ты вообще не отступишь? — Лиза прищурилась. — Он уже сделал выбор.

— А ты бы отступила, выбери он меня? — серьёзно спросила Ярина.

Лиза помотала головой раньше, чем успела подумать.

— Вот именно, — кивнула друидка и шагнула обратно к окну. — Так что запомни, больная. Пока он не защёлкнул браслет на своём запястье, ничего ещё не решено.

Она поднялась на подоконник одним текучим движением, и окно закрылось за ней само.

* * *

До самого вечера я провозился с рыбиной и почти ничего нового не узнал. Вторая тушка повторила первую до последней искры, третья отличалась только числом гроздей вдоль хребта.

Я перепробовал на них всё, что умел: силу каплями и потоком, травяные вытяжки с солью и даже огонь лампы. Искры прятались от любого подхода, уходя в толщу тканей, и к сумеркам я обнаружил, что стою над столом с пинцетом, который мелко постукивает о столешницу в такт моим мыслям. Я разжал пальцы и отложил инструмент в лоток, аккуратнее, чем требовалось.

Ответа у меня не было, и это выводило из равновесия сильнее самой рыбы. Вельский, сидевший сейчас в тряпичной кукле, наверняка знал ответ и не мог говорить при всём желании. Тридцать лет назад он видел эту хворь и знал, чем её остановили.

А знание это лежало теперь в набитой паклей голове, без языка и без рук!

Зато на моё тело он больше не претендовал. Надо признать, что в нашем споре я предпочёл немого консультанта разговорчивому сожителю, и с этим выбором теперь жить.

Наверху я умылся, переоделся в чистое и поправил перед зеркалом сюртук. Вечер у меня был спланирован, а обещания такого рода я нарушать не собирался ни при какой рыбе.

Я уже направился к дверям, когда раздался стук.

— Войдите.

Вошёл Степан, и по лицу его я сразу понял, что новости у него хорошие.

— Хорошо вы с Архипкой поговорили, барин, — доложил он с порога. — Он уже почти здоров. Есть отказывался все прошлые дни, а нынче тройную порцию запросил, — Степан усмехнулся в усы. — И язык у него вернулся раньше ног: лежит и заливает, как он в Васильевке чуть ли не медведя с дороги согнал. Позавчера помирать собирался, а нынче герой героем.

— Стало быть, точно здоров. По Архипу это первейшая примета. Кстати, вижу, вы с ним сдружились, — улыбнулся я.

— Да, барин. Мы с ним иногда вечерками в картишки играем. Не на деньги, вы не переживайте.

— Я не волнуюсь, Степан. Тебе доверяю. Ну и Архипу тоже, в какой-то степени.

Степан усмехнулся ещё раз, оценив, кому здесь можно доверять. Потом замялся, и я заметил у него в руках свёрток, перевязанный бечёвкой.

— Я принёс, что вы просили, барин. Ещё вчера привезли, да вам всё недосуг было. Расплатился, как было велено.

Принял свёрток, развязал бечеву и развернул бумагу.

Внутри лежало именно то, что я заказывал, и выглядело оно даже лучше, чем представлял. Посмотрел на предмет полминуты, прикидывая, и решил, что Лизе точно понравится. Затем завернул всё обратно.

— Благодарю, Степан. Свободен до утра.

Вниз я спускался в настроении, какого не испытывал уже неделю. Потом шёл к санаторию и думал, что за весь этот безумный день мне наконец-то причитается что-то хорошее. На пару часов можно отложить в сторону мысли об отраве с искрами, о монстрах и списках, и провести вечер так, как проводят его нормальные люди.

Крик догнал меня ровно на полпути к санаторию. Человеческий и короткий, он пришёл со стороны прудов, и я развернулся раньше, чем стих отзвук.

Лес передал мне образ в ту же секунду. В голове всплыла чёрная вода незамерзающего пруда, того, что за дальними купальнями. И бледные длинные пальцы, уходящие под воду вместе с Фомой.

Озёрная тварь вновь вышла на охоту, и одна из её порождений сидела в моём пруду. И пришла она по подземной воде — тем самым руслом, что теперь тянулось под всеми моими землями.

Чудовище, которое молчало все эти дни, которое мы посчитали обессиленным, начало забирать моих людей.

Глава 21

До пруда я добежал быстро, не разбирая дороги.

Лес расступался передо мной сам, и последние полсотни саженей я мчался по прямой, которой ещё утром здесь не было. За дальними купальнями по чёрной воде расходились круги.

Фомы над водой уже не было видно.

У кромки метались двое с фонарями, Данила и Слава. И Данила уже лез в пруд по колено, забыв про всё, чему его учили.

— Назад! — рявкнул я так, что он осел обратно на песок. — В воду никому!

Ладонь я вбил в берег по запястье, и растущие внизу водоросли отозвались всей чашей пруда. Внизу, в чёрной толще, я нашёл обоих. Фома шёл ко дну без движения, а тащило его за ногу нечто длинное и бледное. Спешить твари было некуда: в её логове никто и никогда не отнимал у неё добычу.

— Леонид, пускай тень на воду! — бросил я только что прибежавшему магу. — Слава, свети ей в кромку, у самого льда!

Тень легла на пруд широкой полосой, свет фонаря ударил в её край. Бледное существо внизу дрогнуло и на удар сердца замерло — этого удара мне хватило.

Корни ушли в дно со всего берега. Рвать тварь на части я не пытался — тут нужна была