Друид. В толще воды - Виктор Молотов

Ельник я поднял за два вечера, и на третий под сомкнутым сводом уже стояло тепло. Первым посетителем, до всякого расписания и отдельным от прочих часом, стал Гордей Лукич из изолятора: сухое тепло сосен его искряница переносила плохо, и это было первое место за месяц, где старик дышал без свиста.

Вторым тем же вечером пришёл Леонид, никем не званый, и был отловлен мною у соснового угла.

— Барин, я это… — теневик даже не стал придумывать. — Ну нет купальни, так хоть тут постою. Тепло у вас тут. Живое.

— Стой, — разрешил я. — Только запомни, Леонид: очередь на купель ты этим не улучшил.

— Так я её и не ухудшил, — резонно ответил он и остался стоять.

К Лизе я поднялся, когда санаторий затих, и свёрток под мышкой нёс отчего-то бережнее иных артефактов.

Она сидела в кресле у окна с раскрытой книгой, но сегодня явно не прочла ни страницы. За окном, над крышей дальнего корпуса, зеленовато светился свод зимнего леса, и на это свечение она и смотрела, когда я вошёл.

— Красиво горит, — сказала она вместо приветствия. — По санаторию уже все говорят, мол, барин луг под крышу загнал.

— Луг, не луг, а июнь загнал, — согласился я и подвинул второе кресло. — Завтра отец тебя выпустит, сходишь и проверишь лично.

— Жду не дождусь, — улыбнулась Лиза и посмотрела на свёрток. — Это и есть сюрприз? Ты его третий день носишь. Я узнавала у Степана.

— Степан будет уволен за разглашение, — рассмеялся я и положил свёрток ей на колени поверх книги. — Открывай.

Бечёвку она распускала медленно, с лекарской аккуратностью, и я видел, что волнуется она не меньше моего. Под бумагой ждала плоская шкатулка тёмного дерева, а в шкатулке, в бархатном гнезде, лежали часы.

Были они карманные, серебряные, с непривычным циферблатом: по кругу шла единственная шкала на шестьдесят делений, тонкая длинная стрелка обежала её ровно за минуту, а в малом окошке снизу шли обычные часы. Мастер в Волгине бился над заказом месяц и дважды присылал сказать, что так часов не делают.

— Это… — Лиза взяла их двумя руками и поднесла к лампе. — Стрелка какая… Она же секунды считает. Сева, она секунды считает!

— Считает, — подтвердил я. — А теперь смотри главное. Пульс по обычным часам ты ловишь через крышку и сбиваешься, я видел это сто раз. По этим кладёшь пальцы на запястье, запускаешь стрелку с любого деления и считаешь удары, пока она бежит круг. Один круг, одна минута, одна цифра.

Дальше она меня уже не слушала, потому что считала мой пульс.

Пальцы её легли на моё запястье привычным лекарским хватом, глаза побежали за стрелкой, губы шевелились, и я просидел смирно все шестьдесят делений примерным больным.

— Семьдесят восемь, — объявила она наконец и подняла на меня глаза, в которых плясали огоньки. — Частит, барин. Волнуетесь?

— Нет, скорее жду, — признал я честно.

— Чего же?

— Переверни их.

Часы она повернула к свету медленно, обеими руками. На задней крышке по серебру шла гравировка, которую мастер вырезал по моему чертежу: веточка зверобоя, а под ней мелкая строка с её именем.

Лиза смотрела на эту строку долго и молча. Потом закрыла часы в ладонях, поднялась из кресла, села рядом со мной на подлокотник и молча уткнулась лбом мне в висок, и я услышал, что дышит она прерывисто.

— Всю ту ночь я считала твой пульс по отцовским, — проговорила она глухо, в самые волосы. — Когда ты меня тянул. Ты думал, я без памяти, а я половину слышала. Считала и сбивалась, и злилась, что сбиваюсь. А теперь ты мне… — она не договорила и только крепче сжала часы.

Так мы просидели некоторое время, а чуть позже я сдержал слово и рассказал ей всё, с самого начала. А она слушала, не перебивая.

Поведал я про то, что утаил. Про саратовский подвал и камень, из которого мне в голову переселили чужого жильца. Про Игнатия Карловича Вельского, лекаря и палача, чьи знания спасали её пациентов всю осень и чья рука взяла ланцет в ночь укуса. Про письма, которые писались моей рукой без моей памяти, про сад под Волгином и про тряпичную куклу, в которой теперь молча сидит тот, кто хотел занять моё место.

— Значит, в ту ночь вас было двое, — сказала она, когда я замолчал. — Я это чувствовала, Сева. Не понимала, но чувствовала: руки одни, а хватка меняется. Я решила тогда, что мне мерещится от яда.

— Не мерещилось.

— И ты носил это в себе столько времени, — она вдруг отстранилась и посмотрела мне в лицо строго, по-лекарски. — Одного я тебе не прощу. Не молчания, тут я понимаю. А того, что ты к изгоняющему поехал, не проспавшись после двух бессонных суток. Впредь такие поездки будут согласовываться с лечащим врачом.

— У меня есть лечащий врач?

— Теперь есть, — она разжала кулак и посмотрела на часы. — И у него есть инструмент.

Мы сидели так ещё долго, то говорили, то молчали. Один раз она уснула на середине собственной фразы у меня на плече, а я сидел, боясь пошевелиться. Ушёл я за полночь, и у двери она догнала меня.

— Сева, — сказала она. — Спасибо за твою честность. Мне это дороже часов.

Про то, что один рассказ у меня ещё остался, самый первый и самый дальний, я промолчал. У каждой истории в этом доме будет отдельный вечер.

Телефон зазвонил, когда я проходил тёмный коридор поместья, и в ночной тишине звонок этот прозвучал выстрелом.

Аппарат на стене трезвонил требовательно, длинно, и я снял трубку раньше, чем проснулся дежурный Степан.

— Дубровский слушает.

— Барон, добрый вечер, и простите, что тревожу в столь поздний час, — голос Астахова я узнал сразу и понял, что юрист не спал. — Дело не терпит до утра, иначе я не стал бы вас будить.

— Вы и не разбудили. Говорите.

— Сегодня днём из губернской психиатрической лечебницы выписан Игорь Станиславович Шатунов, — Астахов ронял слова по одному, как на процессе. — Выписан законно, барон, я проверил лично: врачебная комиссия в полном составе, заключение об исцелении, подписи, печати. Он свободен, восстановлен в правах и уже отбыл из губернского города в неизвестном мне направлении.

Я стоял в тёмном коридоре и слышал потрескивание телефонной линии.

Шатунов, маг крови, человек, с которым я долгое время боролся и однажды даже сошёлся в дуэли. Три недели он гостил у Озерова перед смертью моего отца и уехал оттуда с довольной