Друид. В толще воды - Виктор Молотов

Отошёл к тёмной кромке бывшего пруда, туда, где на мокром иле находилась последняя лужа. Я знал, она ждала меня.

— Сочтёмся, береговой, — голос в голове был тонкий, истончившийся за ночь до нити. — Слушай мою цену. Верни мне моё тело.

С ответом я в этот раз не спешил. Её народ — всё, из чего она собирала себя триста лет, — лежал когда-то слоем в подземной стене, и стену эту месяц назад выжгли до голого камня по моему собственному приказу.

— Из чего его собирать, хозяйка? Твоих в той стене больше нет. Огонь по ней прошёл моей волей, и ты это знаешь.

— Знаю, — рябь качнулась. — Слышала по воде, как они горели, хоть и мёртвые. Потому и цена такая, береговой. Триста лет я знала одно тело, и его больше нет, а из чего собрать новое, не знает сама вода. Ты хозяин живого. Ты сегодня закончил то, чему нет конца. Найди, из чего мне быть. Как — не спрашивай, этого я тебе не скажу, потому что не знаю сама.

— Ты ставишь задачу без решения.

— Я ставлю задачу тому, кто их решает. Слово, береговой.

— Слово дано, — ответил я. — Решение поищу, в тех пределах, о которых мы условились. Сроки не называю. Спи, хозяйка. Ты сегодня заработала.

Лужа подёрнулась рябью и затихла, и на этом хозяйка мёртвого русла ушла из моего пруда по сырой, одной ей ведомой дороге.

Ярина стояла в пяти шагах и слышала, судя по лицу, всё.

— Тело для реки, — повторила она медленно. — Ты хоть понимаешь, что пообещал, Дубровский? Она была голосом в воде, а станет хозяйкой во плоти. И русло её проходит под твоим домом.

— Понимаю. А ещё понимаю, что этой ночью она исчерпала себя до дна и слово сдержала. Начинать соседство с обмана я не стану.

— Соседство, — Ярина усмехнулась без веселья и пошла к костру. У самого света она обернулась. — Одно скажу, Дубровский. Когда она попросит следующее, а она попросит, считать будешь при мне.

— При тебе, — согласился я.

Небо над ельником уже серело к рассвету. Ночь, начавшаяся с крика, кончалась дымом и долгом, и по меркам последних месяцев вышло недорого. Одно было занятно: задач без решения у меня стало две, и обе касались тела.

* * *

Через день на месте, где сходятся аллея санатория и опушка, застучали топоры по кольям разметки.

Вода у санатория заперта до весны, зима впереди длинная, и больным моим предстояло три месяца ходить между палатой и соляной пещерой, глядя на серый снег. Такого распорядка не выдерживает даже здоровый человек, и взамен я решил дать им лес, который не кончается с уходом лета.

К полудню на разметку собрались Ярина, Павел Демьянович, близнецы и Сухомлин с тетрадью. Я повёл их по кругу будущей постройки.

— Здесь будет зимний лес. Круг в сорок саженей, я наполню его плотным ельником в три ряда. Стволы срастутся кронами наверху в сплошной свод. Получится живой шатёр, под которым не будет ни ветра, ни снега.

— А мороз, Всеволод Сергеевич? — Павел Демьянович постучал каблуком по звонкой земле. — Свод сводом, а земля к январю промёрзнет на аршин. Никакие ели не натопят вам сорок саженей.

— Натопят не ели. Натопит вот это, — я присел и поднял горсть палой листвы. — Прелый лист. Крестьяне на нём парники держат с февраля, я лишь увеличу масштаб: подушка листа и хвои в аршин глубиной ляжет по всему кругу и будет греть всю зиму одним прением. Под сводом встанет ровное тепло, и дышаться там будет как в июньском бору после дождя.

— Свет, — коротко сказал Вениамин. — Зимой темнеет в четыре. Под сплошным сводом будет ночь круглые сутки.

— Будет, если не заселить изнанку свода. Светящийся мох и грибные гнёзда — те, что горят зелёным на гнилых пнях, — дадут ровный свет вполсилы лампы. Для прогулки хватит, а глазам он милее любого фонаря.

Близнецы переглянулись, и по этому взгляду я понял, что вечером оба будут проситься в первую смену.

— Теперь лекарская часть, — продолжил я. — Сосновый угол: молодые сосны, которым я велю гнать смолу круглый год, — туда будем водить лёгочных по расписанию. Дальше зимняя травяная гряда: зверобой, мята и что скажет Варвара. Макеев просил средство от зимней тоски, и оно будет расти у нас свежим в январе.

— Зверобой от тоски, — Варвара уже загибала пальцы. — Ещё мелисса пойдёт, и вереск бы попробовать… Всеволод Сергеевич, а грядку под рукой держать — это же я смогу зимой свежий лист брать, не сушёный? Да за такое любой травник душу отдаст!

— Душу оставь себе, возьмёшь смену в зимнем лесу. И последнее, — тут я повернулся к Ярине. — Птицы.

— Услышала уже, — Ярина стояла, запрокинув голову, и прикидывала глазами будущий свод. — Хочешь, чтобы я заманила под твой шатёр певчих. Синиц, снегирей, а если повезёт, то и зарянку.

— Хочу. Зимой человека лечит не только трава. В декабре, когда за стенами воет метель, больной войдёт под тёплый зелёный свод, где пахнет июнем и поют птицы, и уже наполовину исцелится ещё у входа.

— Птицам нужен корм и вода, — деловито сказала Ярина. — Рябину посади по внутреннему кругу и ручей пусти по кольцу: птице нужно пить, а больным твоим журчание милее любых моих песен.

— Ручей будет, — согласился я. — Виктор погоняет воду кольцом, ему после пруда только дай что-нибудь погонять.

Сухомлин дописал лист, помялся и раскрыл тетрадь на другой закладке.

— Раз уж все лекари в сборе, Всеволод Сергеевич, дозвольте про рыбу, — сказал он. — Списки волгинских покупателей я с нашими книгами сверил. Трое наших: двое прошлогодних постояльцев и приказчик Ермолаев, что гостил в октябре с грудной жалобой. Ермолаев и сейчас у нас, вчера заехал за каплями.

Приказчика привели с прогулки тут же, и осмотр я провёл сам, при Павле Демьяновиче, под видом обычной проверки груди. Лёгкие оказались чистыми, а вот у сердца чутьё нашло знакомую красную точку, тихую и пока что спящую.

— Записывайте, Павел Демьянович, — сказал я, когда приказчик ушёл. — История болезни по всей форме: где купил, когда ел, что чувствовал. Граф просил доказательств, и вот у нас первый больной с ясной картиной. Копию отправить графу, Ермолаеву нужен покой и наблюдение, семье пока ни слова.

Старый лекарь выслушал, снял очки и посмотрел на меня поверх сложенных дужек.

— Знаете, Всеволод Сергеевич, я сорок лет лечу людей, — сказал он, отходя к прошлой теме. — И половина моих порошков работает хуже, чем час хорошего настроения. Стройте. А смены распишем