Друид. В толще воды - Виктор Молотов

Тварь рванула следом за уходящей из лап добычей. У самой кромки её встретила Тишь, вылетевшая из темноты без единого звука, и полосы змеи вспыхнули в полную силу. Взгляд её вдавил чудище обратно в глубину, и тварь на мгновение отступила.

Корни положили Фому передо мной на сухой песок.

Он не дышал, изо рта текла вода, и под моей ладонью в его груди стояла тишина, а лёгкие наполнились до половины.

— Барин… — Данила упал на колени рядом, и голос у него сорвался. — Барин, он же…

— Молчи. Держи его голову на боку.

В прошлой жизни здесь начали бы качать грудь и вдувать воздух. В этой у меня было кое-что получше. Человеческое тело устроено ничуть не сложнее дерева: в нём есть свои русла, в которых сейчас стояла вода — там, где ей не место.

Я положил ладонь Фоме на грудь и повёл лишнюю воду вверх, по дыхательным путям тем же ходом, каким распространяется весенний сок от корня к кроне.

Фому выгнуло дугой. Вода вышла из него одним длинным толчком, ударила в песок тёмной струёй, и следом я толкнул каплей силы ту мышцу под рёбрами, что качает человеку воздух. Грудь его дёрнулась, опала и поднялась уже сама.

Первый вдох вышел со звуком рвущейся парусины, второй пошёл чище. На третьем Фома открыл глаза, уставился в чёрное небо и долго его не узнавал.

— Лежи, — сказал я, не убирая ладони. — Отдышись сперва.

— Барин из него пруд высосал, — ошалело сообщил Данила Славе через моё плечо. — Ты видал? Рукой. Как из бочки через край.

— Видал, — Слава фонаря не опустил и глаз с воды не сводил. — Ты на воду смотри, храбрец. Оно там.

Существо и вправду было там, у самого дна — у жилы, через которую пруд сообщался с подземным руслом. А за его спиной, в глубине жилы, ворочалась вторая тварь, которая было настолько больше первой, что она рядом с ней казалось пальцем при кулаке.

Существо это пришло вместе с порождением, голодное: в его руслах живое кончилось, зато здесь, наверху, силой веяла каждая купальня.

— Захар! — крикнул я в темноту, зная, что тот уже бежит. — Людей с фонарями по берегу, полосу песка обновить, к воде никому ближе трёх шагов не подпускать! Фому в тепло, к лекарям, и пусть Варвара глянет лично!

— А вы, барин? — Данила уже поднимал Фому под плечо.

— А я поговорю кое с кем.

Собеседница уже прибыла: по чёрной воде, против всякого ветра, шла к берегу ровная дорожка ряби, и кончалась она в трёх шагах от моих сапог.

Из воды на меня смотрело серое лицо, и было оно сегодня хуже прежнего. Черты плыли по краям и собирались с запозданием: дорога по чужим руслам стоила ей дорого.

— Здравствуй, хозяйка, — сказал я. — Далеко же ты отошла от своего берега.

— Моего берега больше нет, — голос потёк в голову ровный, и усталости в нём было больше, чем воды в этом пруду. — Есть пустое русло, и есть она. Ходит по моей воде, ест, что найдёт. Сегодня нашла твоего человека.

— Своего человека я забрал.

— Забрал одного, — рябь качнулась, и в ровном голосе прорезалось что-то живое. — А она пришла за всеми. Наверху у тебя тёплые дома, полные живого, для неё это стол, накрытый к зиме. Сегодня ты отогнал палец. Завтра она войдёт в это окно вся, и ни змея твоя, ни тень, ни корни её не удержат. Мы уже говорили об этом. Эта тварь старше твоего леса.

Я сразу понял, что хозяйка русла пришла меня не пугать, потому что она и сама была напугана.

— Ты пришла что-то предложить, — сказал я. — Говори.

Рябь застыла, и десять моих вдохов вода стояла зеркалом.

— Я держала её сон дольше, чем стоит твой род, — проговорила Тихая наконец. — Сотни лет я пела ей, и всё живое моей воды пело со мной. Я одна знаю эту песню, береговой, и я одна могу спеть её так, что она ляжет. Только петь мне нечем, в моей воде не осталось ни нормальной рыбёшки. Песню поют живым. Дай мне живое, и я усыплю её здесь, в твоей луже, где ей некуда будет уйти.

— А потом?

— А потом она проснётся, как просыпалась всегда, — серое лицо качнулось. — Через год, через сто лет. Сон не смерть, береговой. Смерти для таких, как она, я не знаю.

— Зато её знаю я, — сказал ей. — Ты усыпишь её. Остальное будет моей работой, и тебя она не касается.

— Цена, — недолго подумав, сказала Тихая. — За песню платят, береговой. Реке всегда платят.

За моей спиной хрустнул песок. Ярина встала рядом со мной у самой кромки, глядя в серое лицо на воде без всякого почтения.

— Не смей, Дубровский, — сказала она негромко и жёстко. — Я тебе говорила и повторю ещё раз. Реке нельзя платить: лес помнит добро, а вода не помнит ничего, у воды вместо памяти русло. Ты заплатишь, она возьмёт и придёт за большим. Найдём другой способ.

— Назови его, — ответил я так же негромко.

Ярина молчала долго, и я ждал долго, до конца, потому что если у неё был другой способ, я хотел его услышать больше всех на этом берегу.

— Нет у меня ответа, — признала она наконец, и слова эти дались ей тяжелее любого колдовства. — Но я сказала то, что сказала. И когда эта вода придёт к тебе за добавкой, я напомню.

— Напомнишь, — согласился я. — Ты в своём праве. А теперь посчитай со мной, Ярина. Каждую неделю эта тварь будет брать, скажем, по человеку: сегодня Фому едва высвободили, дальше будет прачка на мостках или больной на прогулке. Запру все ключи, и она уйдёт по руслу к деревенским колодцам, где меня не будет рядом. Долг реке против похорон каждую неделю. Решение тут одно.

Ярина отвернулась к тёмному лесу и больше не спорила.

— Цену назови, — сказал я воде.

— Не сейчас, — серое лицо проплыло ближе, к самой кромке. — Сейчас у тебя нет того, что мне нужно, береговой. Оно лежит глубоко и не твоё. Усыплю её, а после сочтёмся. Слово дай.

Покупать кота в мешке я не любил всю прошлую жизнь. Но торг здесь был короткий: товар был нужен мне сегодня, а второго продавца у него не существовало.

— Слово даю с оговоркой, — ответил я. — Плачу