Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

Затем опустился рядом с ним на колени и первым делом нашёл пульс на запястье, который был неровным и слабым. Он то частил, то замирал, пропуская удары, а потом вновь начинал частить.

Я направил лекарское чутьё глубже, к самому сердцу. Искры там не было. Тело графа было совершенно чистым от паразита.

Значит, графа травили нарочно. Он держался из последних сил. По моим прикидкам, ему оставалось несколько дней.

— Анатолий Васильевич, — позвал я негромко. — Вы меня слышите?

Граф медленно открыл глаза на мой голос. Он смотрел мимо меня, в стену.

— Уберите, — прохрипел он. — Уберите их.

— Кого?

— Они ледяные, — граф дёрнул плечом и вцепился пальцами себе в предплечье. — Ползают по мне. Они меня убьют.

— Кто убьёт? — не понимал я.

— Не вижу, — он повернул голову на мой голос, но смотрел мимо. — Я только их чувствую.

Граф говорил невнятно, едва ворочая онемевшим языком. Затем он вовсе уснул от бессилия.

Бред это был или нет, сказать я точно не мог. Но слепота и ощущение ледяного холода под кожей напомнили мне описание одного из ядов — ни один паразит так не действовал. После истории с наперстянкой я успел как следует разобраться в ядах.

Вытаскивать графа следовало немедленно, этой же ночью.

Нести его на руках через узкий ход не вышло бы, и вытащить я его мог лишь с помощью корней. Только сил почти не осталось: второе сердце едва билось, и каждый толчок отдавался в груди тупой болью.

Я положил ладонь на пол и позвал корни ели ещё раз. Они откликнулись вяло и далеко не сразу. Вытянул их из пролома по коридору, до самой камеры графа, и они медленно поползли по полу, раздвигая солому.

Корни осторожно обвили графа и подняли. Он застонал и забормотал что-то про холод, но не проснулся.

Мы медленно двинулись обратно по коридору к нашей камере. Корни несли графа, а я шёл рядом, держа руку у него на плече и не разрывая связи с елью.

— Что с ним? — спросила Варвара, прижав ладонь ко рту. — Тоже паразит?

— Нет, — ответил я. — С этим разберёмся позже. Сейчас уходим.

Сначала корни протолкнули в ход графа. Они уложили его на спину и потянули за собой по тоннелю.

Граф стонал на каждом изгибе хода, просыпаясь. Я полз следом за близнецами и удерживал их уже одной силой воли: энергия у меня к этому часу почти иссякла.

На том конце нас уже ждал Грач. Он принял графа из лаза на руки, вытащил его на снег и замер, разглядев в темноте знакомое лицо.

— Барин, — выдохнул он. — Это ж сам граф…

— Потом, — оборвал я его. — Бери под мышки и несём.

Я выбрался из хода последним и хотел закрыть его корнями, повторив дневную уловку. Позвал ель раз, другой, но корни лишь вяло шевельнулись под снегом и замерли.

Сил на то, чтобы заделать проход, у меня уже не осталось. Ну и пусть.

— Теперь быстро уходим, — велел я.

Графа мы с Грачом понесли вдвоём, укутав его в тулуп егеря. Близнецы подхватили по ящику и пошли следом, а Грач бегом вернулся через ельник за оставшимися двумя.

На наше счастье, над городом пошёл снег. Крупные хлопья падали всё гуще, и за нашими спинами снег заметал тропу через ельник.

К утру белое покрывало накроет следы, и они не будут вести к дому Прохора Саввича.

Шли мы молча, увязая в свежем снегу, и Грач только раз оглянулся на тёмный особняк за деревьями.

— Скажи мне кто утром, что буду графа на себе таскать, — пробормотал он, — ни в жизнь бы не поверил.

Прохор Саввич встретил нас на заднем дворе в накинутом на плечи тулупе, с фонарём в руке. Разглядев графа у нас на руках, он чуть не выронил фонарь в сугроб.

— Житень великий, — прошептал он, прижав руку к груди. — Это же его сиятельство! Что с графом случилось?

— Потом объясню, — ответил я. — Нам нужна тёплая комната и кровать. И чтобы никто из дворни не болтал.

— Будет, всё будет, барин. Дворня у меня спит, а кто не спит, тот язык за зубами держит, я за этим строго смотрю.

Купец засуетился, распахнул двери в дом и побежал вперёд, освещая нам дорогу по сеням. Графа уложили в дальней комнате при лавке, на ту самую кровать, где днём отдыхал я.

Все четыре ящика с противоядием Грач поставил в углу у печи и накрыл рогожей. Хозяйка, выглянув из горницы, молча зажгла свечу перед тотемом Ладены и ушла ставить самовар.

Прохор Саввич сам притащил из сундука два одеяла и укрыл графа до подбородка.

— Он же если помрёт, — бормотал купец, — никто не поверит, что его из благих намерений похитили. Скажут, Кузьмин графа уволок. На каторгу пойду, со всем семейством.

— Не помрёт, — сказал я. — Если успеем.

Купец застыл и уставился на графа, который дрожал под двумя одеялами и бормотал что-то про ледяных.

— Это рыба его так, да? — спросил он шёпотом. — Та самая, красная?

— Нет, не рыба, — ответил я. — Аконит.

Варвара, стоявшая у печи, встрепенулась и шагнула к кровати.

— А похоже было на наперстянку, — быстро сказала она. — Сердце так же сбивается.

Щёки Варвары залились краской.

— Похоже, — согласился я, не глядя на неё, чтобы не смущать ещё больше. — Только при наперстянке нет холодного пота. И ощущения, будто под кожей кто-то ползает, тоже.

— Каких ползающих? — не понял купец.

— Он чувствует, будто по нему ползают ледяные насекомые или черви, — объяснил я. — Кожа у него немеет, язык тоже, и ему кажется, будто внутри разливается ледяной холод. Это аконит. Им травят медленно, малыми долями, чтобы походило на сердечную хворь.

Вениамин подошёл к кровати с другой стороны и пощупал графу пульс, наклонив голову.

— Сердце еле держит, — сказал он хмуро. — То скачет, то встаёт.

— Надо его разогнать, — Варвара уже справилась с собой и заговорила по-деловому. — Дать экстракт белладонны. Раз аконит сердце замедлил, белладонна его подстегнёт.

— Нет, — ответил я. — Это будет настоящая рулетка.

— Почему?

— Аконит сердце не просто