Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

Механизм этот исправно бегал теперь по двору мастерской, и родня по-прежнему считала, что изгнанник сидит на своём месте. Рано или поздно подвох они поймут и начнут искать, но Бориса Владимировича это волновало мало, потому что больше всего на свете он хотел свободы.

— Честно, сам не знаю, — ответил Листратов, глядя на сад. — Хотелось бы попутешествовать. Сидеть на месте больше не хочется, насиделся.

— Семья ваша вскоре узнает, кто вам помог, — сказал я уже серьёзнее. — Расспросит знакомцев, и кто-нибудь непременно скажет про нашу связь.

Говорил я не только о его родне. За этот год я уже понял: мои враги умеют находить нужные двери. Исключать, что однажды они доберутся и до Листратова, было нельзя.

— Я уведу их по ложному следу, — усмехнулся Борис Владимирович правой половиной лица. — И искать они будут того, кто однажды предал меня.

Руки его выскользнули из рукавов, и пальцы сжались в кулаки.

— Эту историю я вам рассказывать не хочу, — добавил он тише. — Скажем так, это одна из причин, почему меня изгнали.

Я кивнул и расспрашивать его дальше не стал. Ещё когда мы перекидывали нить, я понимал, что Борис Владимирович туда не вернётся никогда.

Листратов заверил меня, что заранее оставил людей, которые укажут на ложный след, а в своей лавке разложил кое-какие приметы для тех, кто придёт искать. Однако интересовал меня ещё один момент, и упускать его не хотелось.

— А клятва, что вы дали Кондратию Фомичу. Вы ведь смогли её не принять. Почему? Неужто сами станете обходить чужие клятвы, хотя такого ремесла не одобряете?

— О, нет, — Листратов поднял на меня глаза, и в правом мелькнула искра веселья. — Хотите верьте, хотите нет, но это благословение Житеня. Оно есть у каждого в моём роду. Мне повезло, что даже изгнание от него не избавляет.

Он помолчал, стряхнул снег с рукава и добавил:

— Польза от него одна: оно помогает избавляться от любых клятв и обходить их. Но заметить это может только очень опытный маг. И вы заметили.

— Заметил, — кивнул я. — И осуждать не стану.

Листратов коротко поклонился и ушёл в дом, притворив за собой дверь. Я остался у калитки один и ещё немного смотрел на падающий снег. Кажется, впервые за весь день я был спокоен.

* * *

Граф пришёл в себя только через три дня. Больше всех помог Вельский: он почти не отходил от графа ни днём ни ночью и оставался всё таким же бесстрастным.

Проблема была одна: деревянными пальцами голем не чувствовал пульса. Поэтому Вельский придумал своё: прижимался ухом к груди графа и считал удары по карманным часам Листратова, беззвучно шевеля губами.

Он подправил и мои назначения. Уголь стали давать реже, крепкий чай чаще, а к вечеру второго дня Вельский велел заварить боярышник и сам отмерил его на ладони.

После этого граф начал поправляться заметно быстрее, и к третьему дню он уже дышал ровно. Варвара с Вениамином помогали ему постоянно, сменяя друг друга у кровати.

Аникей все эти три дня графу на глаза не показывался. Он сидел в саду среди своих яблонь или уходил в дальнюю комнату, которую при первом посещении я даже не заметил, и запирался там до темноты.

На третье утро граф открыл глаза и уставился в закопчённый потолок.

— Где я? — голос осел до сиплого шёпота.

Я подошёл, приподнял ему голову и поднёс к губам кружку с водой. Граф выпил жадно, в несколько глотков, и откинулся на подушку.

— Что последнее помните? — спросил я.

— Не понимаю, сон это был или… — граф прикрыл глаза. — В темнице очнулся. Нет, кошмар это… Помню ещё, кто-то ползал…

Он поёжился под одеялом и сжал пальцами край простыни.

— Это был отнюдь не кошмар, Анатолий Васильевич, — ответил я. — Таким я вас и нашёл. В вашей собственной темнице.

Граф открыл глаза и долго смотрел на меня, не мигая. Потом медленно покачал головой, и затылок его прошуршал по подушке.

— Не может быть.

Тогда я рассказал ему всё, от начала и до конца, объяснив и свою версию.

— Кому-то из советников понадобилась эпидемия и ваше отсутствие. Дети у вас ещё слишком молоды, а значит, после вашей смерти ими можно управлять через опеку. Поэтому моих целителей даже не пустили в больницу, а вас заперли внизу и поили аконитом. Противоядие до больницы так и не дошло. Вынести мы смогли всего четыре ящика, больше было не унести, и все они уже в больнице. Больных уже лечат, но тихо, без шума, потому что Варвара с Вениамином, которые должны были помогать, появиться там не могут.

Граф слушал молча и не перебил меня. Только пальцы его всё сильнее стискивали простыню, пока не побелели.

— Это ж получается, меня мои же люди предали, — осознал он наконец.

— Да, — ответил я. — Но думаю, что не все.

Я взял со стола свежую газету, которую Грач привёз утром из города, и развернул её перед графом. На первой полосе крупными буквами сообщалось, что его сиятельство после похищения до сих пор не найден.

Ниже, мелким шрифтом, стояло, что управление владениями графа временно переходит в руки его советника, Модеста Павловича Засекина.

Граф прочитал заметку и тут же перечитал её снова. Газета задрожала в его руках и тихо зашуршала в тишине горницы.

— Это я подозревал, — проговорил он глухо. — Но не хотел верить. Даже не думал, что он зайдёт так далеко. С детства ведь дружили.

Я молча сжал его плечо.

— Мне жаль.

— Нет, — мотнул головой граф и отложил газету на одеяло. — Я уже не раз обещал себе не жалеть врагов. В этот раз не буду.

Граф откинул лоскутное одеяло и поднялся с кровати. Ноги его подогнулись, и граф ухватился за край печи, но на ногах устоял. Потом оглядел себя, заросшего щетиной и в чужой застиранной рубахе, и поморщился.

— Надо привести себя в порядок.

— А дальше что? — спросил я.

— Дальше я наведу порядок иного рода, — граф выпрямился, и голос его окреп. — Вы не переживайте, барон. Можете ехать домой.

— Думаю, лучше остаться. Смогу вам помочь.

— Нет, — отрезал граф. — Вы будете только мешать.

Я помолчал, глядя