Божественные проповеди - Анастасия Князь

Но в этот раз Скиталец будто наверняка знал, где чертей искать. И едва из одной чащи в другую ступили, достал он отвар марьянника и Пичужке кинул. Сам принимать, по обыкновению, не стал – на ученика понадеялся.

– Всё как обычно, – наставлял он. – Только в этот раз не руби сплеча, а дождись, как покажутся. И сразу в сеть их. И да, осторожнее тут. Сам видишь, местность такая, что шею и ноги переломать и без чертей раз плюнуть.

«Как обычно» значило: за лошадьми следи, они первыми угрозу почуют. И не подавай виду, что заметил их, иначе не высунутся. Главное, позволить чертям думать, что ты попался, одурманили они тебя. Тогда только покажутся, вылезут из теней, чтобы сожрать или столкнуть в пропасть. А то и просто посмеяться над тем, как ты сам себя калечишь.

А дальше предстояло в лес идти и там потеряться, пока черти не явятся. Бесцельно блуждали почти дотемна. Не зная, чем занять себя, Пичужка вслушивался в голоса птиц и вертел головой, выискивая каждую глазами, стараясь угадать и себя проверить, какая из них как выглядит и как звучит. Когда на третий раз к одной и той же мелкой, почти невидимой среди мшистых камней речушке вышли, Скиталец наконец решил:

– Тут заночуем.

– А не опасно? – осторожничал Пичужка, боясь, по правде, больше холода, чем чертей.

– А какая разница? Захотят – из села выманят.

– Зачем вообще нам черти сдались?

– Испытать кой-чего хочу. Травы новые, от морока.

И такое объяснение вполне устроило Пичужку. Давно уж понял, что всю науку о нечисти, которую ему Скиталец давал, тот опытным путём освоил. На себе пробовал он и коренья, и травы, и курения, но это когда не знал наверняка, кого завтра встретят. А если же заказ какой давали, то всё то же самое ещё и на других испытывал. Поначалу удивлялся Пичужка: как так, что не все проклятые той же крапивы боятся, и когда одних железо огнём жжёт, другие его через толстую шкуру и не ощущают толком, пока кровь не пустишь. Спрашивал о том, но Скитальцу плевать было. Говорил только, что шкура у всех разная, а там и нутро, может. Его в целом не волновало, почему тот или иной метод работает. Заботило только как. А здесь, в густых каменистых лесах меж Белых гор и Дикого моря, бессчётно трав и ягод росло, которые нигде более не встретить. И далеко не все из них по весне аль летом собирались.

Тут же, у реки, и разбили лагерь, и костёр развели. От воды и без ветра холодом тянуло, так что мало грел огонь, и Пичужка старался близ него держаться. Это Скиталец холода не чувствовал, ему начхать было, а он и заболеть мог.

В общем, не нравилось Пичужке в здешних лесах: красиво, но неприветливо и мёрзло, оттого всё время ворчать тянуло. Ещё и черти эти… Словно чуяли, что по их душу пришли, и не высовывались. Да, может, и не было их здесь, так тоже случается.

Стемнело быстро, точно синей парчой кто-то небо укрыл. Вновь пошёл снег: мелкий, колючий, через крону деревьев не проникал, но у реки ясно виден был, будто белёсая дымка. Пичужку в дрёму потянуло от тишины и речного шороха. Поначалу держался, боролся со сном, но Скиталец, заметив, как он носом клюёт, разрешил:

– Поспи, разбужу, как явятся.

– А сам как? Без марьянника-то.

– Да уж отличу морок от яви. Не впервой. До тебя справлялся же как-то.

Пичужка не стал спорить – неохота было. Сморило мигом.

Снился дом, о котором он уже и вспоминать бросил. Печка стояла не так, как должно, и за окном светло. Не как днём – тепло и солнечно, – а словно белым мир светится. И ни деревца не разглядеть, даже старую яблоню, ветками цеплявшуюся за ставни. Но во сне он уверен был – его это дом, пусть и не признал бы наяву.

За столом сидела женщина, лепила пирожки и напевала, мычала под нос песенку. Лица её он уж и не помнил, и даже во сне не получилось разглядеть: тем же слепящим белым светом из окна лучился её лик. Зато он хорошо помнил её руки: тонкие, белые, сморщенные от труда, делавшие её куда старше, чем было на самом деле. Испачканные в муке, они работали сноровисто и ловко, пирожки споро заполняли стол. А ещё он вспомнил песню, что она напевала, – колыбельную, как ему казалось в детстве:

– Спи, странник, крепко, знает Морена, что ничего нет страшней её сна.

Коли поддашься, грёзам отдашься, то никогда не откроешь глаза…

Она прервала напев, подняла голову. Он не видел, но чувствовал на себе её взгляд, и ласковый голос произнёс:

– Тебе ещё рано ко мне.

«Да я и не умираю вроде», – хотел сказать он.

Но голос не послушался, не подчинился, не выходило выдавить из горла ни звука, как бы ни старался. И от этой беспомощности вдруг охватил его животный ужас, как в самом жутком кошмаре.

– Не до конца ещё душа твоя выжжена, – продолжила женщина. – Тело сгореть может, да угли внутри продолжат тлеть. Не дай им погаснуть. Покуда горят они, согреют тебя и тех, кто рядом. Не жара – стужи бойся. Как жжёт холод больнее огня, так и равнодушие подчас страшнее ненависти.

И он вспомнил, как говорила она о том когда-то. Как называла холодом слепые взгляды людей, не замечавших беду её. Как рвался облегчить её ношу, шептал перед сном: «Ты потерпи. Я подрасту и помогать тебе стану».

Да не успел вырасти.

Пичужка проснулся рывком, то ли от кошмара, то ли от крика ночной птицы – спросонья и не признал, но испуганное сердце билось быстро и сильно. Он распахнул глаза и сразу увидел Скитальца, сидящего напротив и смотрящего на реку. Проследил за его взглядом и заметил оленя на противоположном берегу. Самый обыкновенный зверь, ничем не примечательный. Подняв голову, он следил за ними, возможно, сам испугавшись гостей своего леса. Пичужка вернулся глазами к наставнику, не понимая, чего рассматривает он так пристально. И тут олень встал на задние копыта. Исказилось тело, ноги передние плетьми повисли, затем назад выгнулись и вперёд в копытах, словно человеческие суставы. И шевелил он ими, кривил, будто руками или лапами. Один в один человек, да только высокий, искажённый и с оленьей мордой. Глаза по-хищному блеснули жёлтыми бельмами