Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Псы! Охотники!

Каен глянул на него бегло и вернулся к ране.

– Это не гной… – заключил он. – Пахнет так же, но гной светлый, а не чёрный. Похоже, твоя кровь сворачивается и застаивается в ране.

– Я всё равно ни хрена не понял… – огрызнулся Морен.

– Я ему отвар марьянника давал. – Ирис, закончив со свечами, подал голос, желая хоть как-то помочь. – Его рвало от него, но на какое-то время легче становилось. Лихорадка спадала, сознание прояснялось. Потом снова…

– Ясно, – бросил Каен.

И снова убежал в другие комнаты дома. Вернулся с пыльной бутылкой из тёмного стекла и ковшом воды.

– Что это? – одними губами спросил Морен, всё ещё пытаясь приподняться.

– Рвотное. Хочу посмотреть, чем тебя тошнить будет. Не марьянник это, не бойся, настой на горчичных зёрнах. Я его местным даю.

Пока болтал – быстро, но чётко проговаривая слова, – колдун осторожно приподнял голову Морена, чтобы влить в рот снадобье. Но тот сам попытался всё сделать, не желая ничью помощь принять. Хотя Ирис видел, как дрожали от напряжения и слабости его руки, когда хватался он за столешницу, чтоб опору найти.

Каен заставил его ещё и весь ковш воды выпить вслед за отваром. А пока ждали, чтоб подействовал, попросил Ириса помочь ему: плащ стянуть и другую одежду снять. Вдвоём управились скоро, тем более что Морен не желал лежать спокойно и сам норовил всё сделать. Когда остался в одних портках и Ирис придержал его, чтобы сидеть мог, Каен вновь взялся за нож, разрезал и отодрал прилипшую к ране повязку на спине. Поскольку ничего другого не нашлось, Ирис пустил на лоскуты свою рубаху, высушенную на костре, чтоб раны перевязать. Ни мази, ни целебных трав сыскать не удалось – всё само заживало. Но в лопатке порез был не столь глубоким и выглядел куда как лучше. Осмотрев внимательно и его, Каен подковырнул рану кончиком ножа. Приметил, как задрожал Морен при том, – значит, чувствовал. Цокнул недовольно. Но сказать ничего не успел – Морен оттолкнул Ириса, и его вывернуло в подставленное ведро всё тем же чёрным месивом.

Каен терпеливо ждал, когда его отпустит. А пока глянул на бледного, продрогшего от холода и мокрой одежды Ириса, грязного, с залёгшими тенями под глазами, и велел:

– Если неприятно смотреть или дурно тебе – уйди лучше. Я к такому привык, а вот ты – вряд ли. Ещё и тебя в чувство приводить у меня желания нет.

– Я помочь хочу, – возразил Ирис.

– Тогда снимай мокрую одежду, найди сухую в сундуках и переоденься. Можешь хоть в портках ходить, мне плевать, но чтоб без грязи.

У Ириса возникла стойкая уверенность, что тот его отослать хочет. Но с его одежды и в самом деле дождевая вода капала, и холодом от неё тянуло, а потому послушался, хоть и не нравилась ему мысль в чужих вещать рыться. Каен проводил его взглядом, опустился на лавку перед Мореном, наклонился вперёд и сложил руки в замок на коленях. На страдания друга старался не смотреть, о своём думал. И только когда Морену полегчало и он сел – свесив ноги со стола, хватая воздух ртом и цепляясь за столешницу, – Каен обратился к нему со всей серьёзностью:

– У меня есть два варианта. Первый: я отпаиваю тебя водой и рвотным, пока весь яд не выйдет вместе с потом и содержимым твоего желудка. Сколько на это потребуется дней и поможет ли – я не знаю. Но раз ты до сих пор не сдох, надежда есть.

– А второй вариант?.. – Морен поднял на него тяжёлый, затуманенный взгляд из-под выбившихся из хвоста волос.

И Каен лишь теперь заметил, что глаза его источают слабый алый свет. Видать, боролось Проклятье за жизнь его, пыталось исцелить тело, несмотря ни на что.

– Второй вариант мне не нравится. Нужно удалить омертвевшую плоть вместе с ядом, что застаивается в ранах. Судя по всему, он не распространяется по телу дальше, иначе бы уже давно всю ногу захватил. Но и исцелиться тебе не даёт. Если моё предположение верно, Проклятье со временем восстановит удалённую плоть. А если неверно – ногой ты пользоваться навряд ли сможешь. По крайней мере, так, как раньше.

Морен прикрыл веки, глубоко погрузился в себя, раздумывая. Вспоминал всё, что узнал о проклятых за свою жизнь и на что способен волчий корень. Каен о том же знал – Морен мало что от него утаивал. Пытливый ум учёного постоянно искал новое, в том числе и о проклятых, а Скиталец был одним из его источников. Поэтому его суждениям и выводам Морен доверял. Но важней всего считал другое.

– У меня нет времени… – подытожил он. – Давай второй вариант…

– Не уверен, что восстановить плоть будет быстрее, чем вывести яд, – протянул Каен с недовольством.

– А я уверен, что сам он не уйдёт… Режь давай.

И тут колдун сорвался:

– Как?! Как ты себе это представляешь?! Тебя ж, скотина такая, ни одно сонное не возьмёт! Молоком маковым напоить – и то глаз не сомкнёшь, когда другие замертво лежать будут!

– Наживую режь.

Лицо Каена перекосило: казалось, он ударить его готов.

– Ты хоть представляешь, какая это боль?!

– Нет. Но вряд ли она будет хуже того, что я уже вытерпел. Не тяни время, всё равно резать придётся. Ты сам это знаешь.

Морен смотрел ему прямо в глаза: холодно, твёрдо, прояснившимся взором, подёрнутым алым, точно сияющей дымкой. И Каен цыкнул, сдаваясь. Поднял голову и встретился взглядом с мертвецки бледным Ирисом, казавшимся сейчас совсем ребёнком. Он явно всё слышал, но Каен и не думал его жалеть.

– Помочь хотел? – спросил он с издёвкой. – Так давай, держать его будешь. Чтоб не дёргался…

Пока колдун готовил всё необходимое: инструменты, тряпки, фартук и ведро для срезанной плоти, – Ирис помогал Морену раздеться. Теперь уж догола: чернота на бедре высоко поднялась. Пока Ирис придерживал Морена за плечи, служа ему опорой, то и дело украдкой бросал любопытные взгляды, осматривал тело проклятого в поисках следов превращения: шерсти, хвоста, нароста какого – чего-нибудь от нечисти. Но и лицом, и телом выглядел он как самый обычный человек, что отзывалось тоскливым разочарованием в душе Ириса.

Воротился Каен уже в фартуке, повязав волосы платком, и с тонким маленьким ножичком в руках. Дал Морену обмотанный жгутом брусок, чтоб в зубах зажал, Ирису велел уложить его и крепко за плечи держать. Сказал, что с ноги начнёт.

– Если от боли вырубишься – так только лучше будет, – наставлял он Морена. –