Божественные проповеди - Анастасия Князь

Теперь он за них, а не они за него в ответе.

Морен очнулся ещё до заката. Застонал вдруг, перевернулся набок, и его вывернуло наизнанку. Ирис, сидевший до того у костра с его же книгой, бросил всё, кинулся на помощь. Но Морен остановил его рукой. Тошнило его долго, какой-то чёрной массой, похожей на сгустившуюся кровь. Когда же спазмы прекратились, Морен бегло ощупал лицо, понял, что маски на нём нет, вздохнул тяжко и хрипло молвил:

– Твою ж мать… Ты давал мне что-то?..

– Д-да, – запинаясь, признался Ирис.

И тут же припал к земле, отыскал в траве и листве пустую склянку, протянул Морену. Тот поднял её к глазам, но даже Ирис мог понять, что он едва видит: взгляд уплывал, мутный был, затянутый дымкой. Морен поднёс склянку к носу, проверил на запах, и его тут же стошнило вновь.

– Какого хрена?.. Зачем её?..

– Мне её Куцик дал! Я в книге твоей искал, что помочь может! Вроде как шиповник сгодился бы, но как понять, что из них…

Он запинался, вид у него был донельзя испуганный, лицо побелело. В других обстоятельствах Морену стало бы его жаль, но сейчас он едва сознание удерживал.

– Куцик, мать твою… Не шиповник это…

Птиц, будто его позвали, прилетел и опустился на землю рядом. Морен его не заметил даже. Преодолевая себя, с непомерным усилием он попытался подняться и сесть, опершись на древесный ствол и корни. Но руки дрожали, не слушались, да и ослабли совсем. Ирис кинулся помогать. Морена лихорадило, пот стекал ручьями, он всё так же дышал ртом, грудь вздымалась высоко, как после бега. Хорошо хоть, тошнить уже нечем было. Усевшись, Морен прикрыл глаза, перевёл дух. А затем достал нож из-за пояса. Лезвие ходило ходуном, но он упорно старался разрезать повязку на бедре.

– Ты что делаешь?! – возмутился Ирис. – Она совсем свежая!

Но когда Морену таки удалось открыть рану, Ирис охнул и спешно зажал рот рукой – от её вида уже собственный желудок грозил подвести. Края почернели, вены вокруг потемнели и раздулись. Из самой раны шёл тошнотворно сладкий запах. Увидев её, Морен закрыл глаза, откинул голову назад. И тут же поморщился от боли, когда задел о ствол травмированную спину.

– Когда я бинтовал, она куда лучше выглядела! – снова попытался оправдаться Ирис.

– Я верю… У них оружие чем-то смазано было… Волчьим корнем, скорее всего… Для меня он хуже, чем яд… А ещё они нам в еду и воду что-то подмешали…

– А я и не заметил… – Ирис стыдливо опустил глаза в землю, но тут же вскинулся вновь. – Но ты не волнуйся, все запасы после купания пропали!

Морен его радости не разделял. Приподняв отяжелевшие веки, он взглянул на Куцика, сидящего у самых его ног. Казалось, птиц смотрит с тревогой, удивительным образом понимая, что происходит.

– Вот почему марьянник… – тяжело дыша, попытался объяснить свою догадку Морен. – Отвар, который ты мне дал… всё равно что рвотное… Только здесь он вряд ли поможет… Яд в крови, а не только в желудке…

– Что мне делать?

Ирис замер настороженным зайцем – готовился в любой момент сорваться и исполнить, что скажут.

– Раны прижечь нужно… Не знаю, поможет ли, но… глядишь, зараза дальше… не пойдёт. – Морен сглотнул, чувствуя очередной позыв желудка. – И нужно до колдуна добраться… Если снова сознание потеряю – его разыщи… Поможет…

– Тебе или мне?!

– О… обоим.

Его вновь скрутило и вытошнило чёрной кровью. Сознание начало угасать, как при сильной слабости, сонливости или горячке. Скорее всего, последняя им и владела. Морен лишь об одном богов молил: чтобы Ирис не стал спорить и сумел прижечь раны. Иначе до Каена он мог не дотянуть.

На счастье его, Ирис подчинился. Хоть и было на лице его написано, как тяжело ему: губы в кровь искусал, и головешка в руках дрожала так, что казалось, не попадёт по ране, скорее уж себя обожжёт. Но всё сделал как велено было. Когда тлеющее дерево коснулось воспалённой кожи, Морен взвыл от боли, сжал зубы до скрежета. Но и после ныл порез так сильно, что, когда обожгло лопатку, Морен и не ощутил.

Вопреки всем усилиям, он вновь потерял сознание, пока Ирис накладывал свежие повязки. В себя пришёл уже затемно, когда взошла луна. Особо лучше не стало: раны горели, тело знобило, в горле склизкий ком стоял. Ещё и головная боль прибавилась. Нестерпимо хотелось спать, веки поднять казалось непосильным. Но Морен слышал, что рядом трещит костёр, от которого идёт тепло, и запах съестного щекотал ноздри.

Видать, Ирис сумел дичь добыть и приготовить даже.

– Поесть сможешь? – поинтересовался тот, когда Морен приоткрыл глаза.

– Не нужно… Сам ешь, я и без еды могу…

– Я твою книгу почти всю прочёл. Противоядие искал или что помочь может – ничего нет! Почему ты о таком не пишешь?!

Морен усмехнулся горько.

– А зачем оно мне?.. Я эти травы… не на себе использую… Кому в голову придёт на такого, как я, охотиться?..

Если и ответил Ирис, Морен не услышал. Собственные мысли звучали громче, и куда больней от них было. Последнее, о чём подумать успел, прежде чем отрубиться снова, – если он и умрёт, то именно здесь и вот так. Иначе и быть не могло.

Когда он пришёл в себя в следующий раз, то уже не только встать сумел, но и на коня взобрался – понимал, что сам Ирис его не затащит, а ехать дальше нужно. Ирис спрашивал, конечно, как быть, если он снова с седла свалится, но Морен отмахнулся шутливо.

– Шею не сломаю, не боись.

Ирису ответ не понравился, но спорить он не стал. Сивкой, однако, сам правил, на другое не согласился. Морен позади ехал и, хотя старался оставаться в сознании, нет-нет да и проваливался ненадолго в забытьё. Тогда Ирис придерживал коня, переходил на шаг да свою спину подставлял, чтоб не свалился. Не раз думал он к себе Морена привязать, да боялся, что если тот падать начнёт, за собой утянет. И тогда уж точно костей не соберут.

Сложным путь выдался, да иначе никак. И чтобы не терять время, гнал Ирис без отдыху, лишь на ночлег останавливался. Дремал несколько часов, и снова в путь, как только Морен в себя приходил. Чаще всего ещё затемно. Один раз, правда, тому так плохо стало, что едва ли не сутки не мог на ноги подняться: лихорадило, в себя почти не приходил, слабость