Божественные проповеди - Анастасия Князь

Пока Скиталец заматывал его рану, из лесу начали возвращаться люди. Все целы оказались, одного лишь бес затоптал, да отец Бориса прихрамывал. Остальные испугом отделались и синяками. Но теперь, воротясь на дорогу, один за другим поднимали они страшный вой, сокрушаясь о загубленном добре. Мало какая телега уцелела, всё побил бес, коней и тех чудом удержали, да и то не всех. В город надлежало добраться назавтра во второй половине дня, но то в повозках, а без них как? Ещё и к ночи дело шло, совсем уж солнце за луга закатилось. На смену одной беде пришла другая. Но уж чего не ждал Пичужка, так это того, что во всём их с наставником обвинят.

– Ты погляди, что наворотил! – кричал один из торговцев, разведя руки в стороны: крупный, но невысокий, с пышными усами над губой и круглой, вконец облысевшей головой. – Неужто осторожней нельзя было?! Мы тебе за что плотим?! Да здесь битого товара на сумму больше, чем ты весь с потрохами стоишь!

– Дёшево же ты шкуру свою оцениваешь, ежели считаешь, что я шмотьё твоё беречь должен, а не тебя самого.

Закончив с подопечным и поняв, что ругают его, Скиталец поднялся, выпрямился, встал перед людьми, готовый ответ держать. Но, окинув зарвавшегося мужика взглядом с ног до головы, как ни в чём не бывало начал оружие собирать. Да торгаш не унимался:

– Ты и за тем, и за этим следить должон! Вывел бы тварь в поле да там и убил, нет, на дороге решил удаль показать!

Тут уже и другие торговцы закивали, поддержали голосящего, раздались согласные выкрики:

– Да за потерю этих товаров мы тебе ни воробка не заплатим!

– Теперь уж не мы ему, а он нам должен.

– На кой мне жизнь такая, без медяка за душой?! Всё потерял!

Немногочисленные бабы жались к мужикам, помалкивали, некоторые, глотая слёзы, пытались разобрать разбросанные вещи, отыскать свои, что уцелели. Тем же занимались и возничие да те мужики, что поумней были. Усатый торгаш же, что первым слово взял, ощутив поддержку толпы, приосанился и пуще прежнего гнать начал:

– Мы тебя для того и наняли, чтоб защищал. Так где ж твоя хвалёная защита, а?! За что деньги уплочены?!

– Не ты мне платил, – лениво бросил Скиталец. Но слышно было, как клокочет рык в его горле. – С наместника и спрашивай, за что он с тебя денег взял. Я вам не наёмник. Моя задача – тварь убить. За жизнь свою вы сами в ответе.

– Так ты заговорил?! – Торговец аж задохнулся от возмущения.

– Володька, кончай уж, – вступился вдруг отец Бориса.

Опираясь на ветку, как на клюку, он подобрался к товарищу по ремеслу, глянул на него из-под тяжёлых бровей, опалил осуждением.

– Не будь его, ни один бы живым не ушёл. Сам же видел, как тварь кинулась. Мы его благодарить должны.

– За что благодарить?! За нерасторопность? Еремея потеряли! Ты, быть может, калекой останешься! Пацана своего и то уберечь не смог!

Терпение Скитальца надломилось, точно сухая ветка. Сжав кулак, он ударил торговца наотмашь в челюсть.

Толком и силы не прикладывал, а хрустнула кость так, что осколок наружу вылез. Повалившись наземь, мужик завыл страшно, заревел от боли, хватался за сломанную челюсть, да тут же отдёргивал руки, обжигаясь будто. Не закрыть её теперь было, съехала в сторону. Кровь заливала шею, текла за воротник. Люди закричали, метнулись в стороны, ни один не решился к Володьке подойти. Скиталец добивал не стал – развернулся, подобрал с земли Пичужку и понёс к своему коню, дожидающемуся в лугах.

– Стой! – кричал ему в спину отец Бориса. – Мальцу помощь нужна, давай хоть в телеге до города довезём!

Пичужка к тому часу совсем уж уплывал, едва сознание удерживал. Но что-то подсказывало ему: не принял наставник помощь. Последнее, что запомнил, – как усаживали его в седло, после окончательно в сон провалился.

Пришёл он в себя уже на жёсткой постели, перемотанный бинтами туже прежнего. Рёбра ныли, от боли той и проснулся. Открыл глаза и сразу узнал стены знакомой кельи, в которой жил, когда у Радима учился. На полу в изголовье стояла крынка макового молока – видать, чтоб уснул скорее и от боли не мучился. Пичужка так поступить и собирался, уже и руку протянул, да услыхал за дверью голоса и замер, напрягая слух.

– Конечно, рана серьёзная! – негодовал отец Радим. – Да из него будто кусок хотели выгрызть!

– Тише ты! – грозным шёпотом потребовал Скиталец. – Разбудишь ведь.

И Радим продолжил тише, но всё так же гневно:

– Ему несказанно повезло, что жив остался и кости на своих местах. На исцеление уйдёт не меньше месяца. И то если от заразы убережём.

– Ничего, я подожду.

Радим помолчал немного, и Пичужка легко представил, как он в своей манере качает головой, выражая глубокое неодобрение.

– Не для него такая жизнь… – молвил он едва слышно. Пичужке изо всех сил пришлось слух напрячь, чтобы дальнейший разговор услышать. – Он мальчик совсем, дитя ещё. Видел я, как мышцы его окрепли, уверен, меч держать научился, а силы всё равно нет. Слабый он, хилый. Навряд ли уж другим станет. Оставь ты его.

– Любого человека можно сломать. Я тому доказательство. Пока для меня вопрос лишь в том, как сломать того, у кого нет ни семьи, ни привязанностей.

Сердце Пичужки ухнуло, забилось набатом, застучало в ушах. Горло сдавило так, что вдохнуть тяжко стало. Хоть и не знал наверняка, но казалось, понял он, о чём наставник речь ведёт. И отец Радим снова голос поднял, и тот звенел от возмущения и страха:

– О чём ты говоришь?! Ты что задумал?! Он же ещё ребёнок!

– Тем хуже для него и легче для меня.

– Совсем с ума сошёл?! О чём ты только думаешь?! Не позволю!

Раздался глухой удар: будто один из них толкнул другого на стену. Скиталец говорил всё так же тихо, но едва сдерживаемая ярость ревела в его словах:

– Я думаю о высшем благе. Не о нём ли вещает ваш бог? Выходи его. Поставь на ноги. Остальное – моя забота.

– Я никогда тебя чудовищем не считал. Но в его глазах ты хочешь именно таким стать? Он тебя за отца принимает!

– Опять заблуждаешься. Я ему не отец, и он мне не сын. Покуда помним это, обоим легче. Я своё слово сказал. Упорствовать станешь – силой заберу.

Когда раздались шаги, Пичужка схватился за маковое молоко, чуть