Божественные проповеди - Анастасия Князь

боялись и презирали. Морен зачем-то пытается натянуть на себя его шкуру, да только любому, кто его близко знает, видно: не по размеру она ему. Не такой он. И таким, каким тот был, никогда не станет.

– А что с ним сделалось? С тем, первым.

– Это лучше у Морена спросить. Если кто и знает ответ, то только он. Полагаю, в живых его давно уж нет… А теперь пришёл твой черёд рассказать, кто ты такой. И почему у тебя глаза красные, как у него.

Минувшее

Радим выходил Пичужку, как и обещал, за месяц где-то, и Скиталец тут же забрал его с собой, едва он на ноги встал. Малец побаивался его поначалу, смотрел косо, ждал чего-то, сам не до конца понимая: а что тот может с ним сделать? Но всё было как прежде: те же тренировки с мечом, то же блуждание по лесам, пыльным дорогам да болотам и те же чудовища в обличье людей и нечисти. И вскоре отпустила тревога, уступила привычке. И единожды лишь, спустя чуть ли не полгода, спросил его Скиталец вдруг, без предисловий:

– А ты почему огня не боишься?

– А?

Пичужка так растерялся, что даже слов не нашёл. Не сразу и вспомнил, отчего вообще бояться должен. Привык к шрамам, стали они с ним единым целым. Лица своего до пожара и не помнил уж. Но привык – не значит принял. Всё так и ходил в бинтах, пряча уродство от чужих глаз. И понимал он наставника, скрывающего звериную морду за чёрной тканью. Всё одно пялились, так пусть хоть одежды рассматривают, а не их нутро, наружу вывороченное.

– Так боишься или нет? – поторопил Скиталец с ответом.

Пичужка призадумался ещё немного, мотнул головой наконец.

– Нет.

– Отчего же?

– Сам не знаю. Не задумывался прежде.

– А чего тогда боишься? Кажется порой, что всего на свете и в то же время ничего вовсе. Любой страх переступить можешь.

Наставник его был неправ. Сильней всего Пичужка боялся именно его, особенно когда тот впадал в ярость. Когда вспыхивали ярче алым всегда кровавые глаза. Когда звучал рык в обычно низком, но спокойном голосе. Когда утрачивала человечьи черты даже та часть лица, что не скрыта маской. Не замечали люди этих мелких перемен, тихих колокольчиков, знаменующих его гнев и последующую расправу. Но Пичужка, чуткий, словно заяц перед рывком, замечал их все и цепенел от ужаса.

Да только не мог же он ему в лицо сказать о том. Поэтому рыскал в памяти, ворошил её, ища другой ответ.

– Когда наш дом горел, – затянул он в тихой задумчивости, – мама кричала, на помощь звала. Я в сенях был, она в горнице, за дверью, а ту не открыть. Хотел помочь, но сделать ничего не мог. Иногда она мне снится. Кричит, зовёт, молит о помощи. А я не могу пошевелиться…

Он помолчал, взвешивая слова и страхи свои, добавил со всей серьёзностью:

– Вот этого боюсь. Ничего страшней этого сна не упомню.

– Беспомощности боишься, значит, – сделал вывод Скиталец.

К чему сказал он это, так и осталось для Пичужки загадкой. Не придал он тогда значения словам «любой страх переступить можешь». Не видел или не желал видеть того, что подмечал Скиталец: как он раз от раза вмешивается, спорит с ним, защищает виновных, принимая на себя его гнев. Боится ли при этом? До дрожи. Видел Скиталец это, и именно страх мальчишки унимал в нём гнев, а не жалость к людям. Но Пичужка то лишь с годами осознал, а тогда терялся в догадках, не в силах выбрать одну верную.

Рана на боку, затянувшись, продолжала ныть, и плохо слушалась теперь правая рука. Скиталец и прежде ворчал, что не мешало бы и левую освоить, на случай если правая в негодность придёт или ранена окажется, но Пичужка отмахивался только: не получается, мол. Теперь уж сам учиться начал, ибо с левой стало управляться проще, чем с правой. Ловкости ей недоставало, но хоть какая-то замена, чтоб в бою обузой не стать. Ужесточились тренировки их, поскольку казалось Пичужке, что утратил он за один месяц всё то, чему два года учился. Неправ, конечно, был, но Скиталец не спорил, считал, на пользу только.

Так и шла жизнь своим чередом. Две зимы минуло, а Пичужка и не заметил даже – быстро время летит, когда дни друг на друга похожи.

В тот год он только-только за порог семнадцатилетия переступил. Точного дня не знал, но помнил, что говорила мать: на исходе осени родился. Редко переживали зиму столь поздние, рождённые у самых холодов дети, оттого и придавала матушка этому такое значение.

Тогда зима в их край поздно пожаловала – уж третий месяц осени к исходу шёл, а снег лишь припорошил потемневшую от дождей листву. Путь их лежал через древний хвойный лес, полный каменистых обрывов, где сосны тянулись высоко, теряясь в дымке. И хоть не осталось уже живого подлеска и землю осыпали сухие иголки, тут и там таились за валунами крутые овраги, в низинах которых шуршали и грохотали реки да широкие пороги-водопады. Леса эти тёмные были из-за чёрных стволов и густого ельника, а тяжёлые облака, давно уж скрывшие солнце сизой пеленой, только добавляли мрака. Скиталец сказал, что со дня на день должны они выйти к предместьям Каменьграда. И вроде стоило тогда Пичужке волнение испытать от близости моря и крупнейшего града Радей, ведь ни того ни другого не видел он прежде за свою короткую жизнь. Но уже следующие слова наставника развеяли все надежды.

– Щас к людям выйдем и опять в лес уйдём: чертей ловить.

– Зачем? – подивился Пичужка. – Ты же сам всегда говорил, что не переведутся они.

– Мы их не убивать, а ловить будем. Живыми.

Большего объяснять не стал, сказал лишь: сам увидишь.

Вскоре и в самом деле зазвучали людские голоса, показались вдали очертания околиц. Да не пошёл Скиталец в деревню: отправился дальше, вдоль леса, ища, где поселений больше. Пичужка не спрашивал зачем – и так знал, что черти обитают только там, где людей много. Компанейские они, одиночество не жалуют, стаями предпочитают жить. И к шумным, людным селениям тянутся, откуда сами родом. И чем больше деревень соседствует друг с дружкой, тем больше и чертей на окраинах, в полях и лесах. Не понимал Пичужка одного только: как выманить их? Сами черти всегда являлись, никто им не указ. Захотят – затаятся, и тогда