Падшая - Инна Владимировна Дворцова

Отец порывисто шагнул ко мне, неловко обнял, прижав к колючей щеке. От него пахло вчерашним коньяком и безнадёжностью.

— Прости меня, дочка. И не возвращайся. Нечего тебе здесь делать, в этом змеином гнезде. Живи там. Свободно живи.

Он отстранился, вытер глаза рукавом и махнул рукой:

— Поезжайте! Скорее, пока дворня не проснулась.

И он исчез в предрассветной дымке, оставив меня стоять с тяжёлой шкатулкой в руках.

— Барышня, — мягко позвала Варвара. — Нам нужно ехать. Скоро дом проснётся.

Я спрятала шкатулку и кошель под плащ, забралась на козлы. Но прежде чем мы тронулись, из-за угла конюшни выбежал долговязый парень лет двадцати. Семён, младший кучер. Молодой, русоволосый, с честным открытым лицом.

— Варя! Варвара! — выдохнул он, подбегая к телеге. — Я думал, не успею...

— Чего тебе, Сёмка? — Варвара покраснела, но старалась говорить строго. — Шумишь тут, всех перебудишь.

— Я с вами поеду! — выпалил он. — Кучером. Вам же нужен кучер до самой границы. Негоже благородной барышне и тебе одним ехать.

— С ума сошёл? — Варвара слезла с козел, подошла к нему. — У тебя же место хорошее, жалованье...

— К чертям жалованье! — Степан покраснел ещё гуще. — Варь, я, короче, поеду я с вами. Довезу, помогу устроиться, а там видно будет. Может, останусь, если позволите. Я работящий, и лошадей знаю, и плотничать умею. В поместье-то небось работы непочатый край.

Варвара растерянно посмотрела на меня. Я видела, как блестят её глаза, как она кусает губы, сдерживая улыбку.

— Решай сама, Варя, — сказала я. — Лишние руки нам точно пригодятся.

— Вот и славно! — Степан просиял, как начищенный медный грош. — Я вещи уже собрал, только схожу за ними!

Он умчался и через минуту вернулся с тощим узлом. Ловко вскочил на козлы, взял вожжи.

— Ну что, барышня, трогаем? А то госпожа Клара встанет мало не покажется.

И мы поехали. Телега громыхала по утренним улицам столицы. Я обернулась только раз. Отцовский дом терялся в тумане прежней жизни.

Глава 6

Столица провожала нас промозглым серым рассветом и равнодушным молчанием мощёных улиц. Мы выезжали через задние ворота, словно воры.

Первые дни пути казались обманчиво спокойными, словно затишье перед бурей. Мы ехали по Императорскому тракту, где ещё встречались редкие экипажи, а постоялые дворы выглядели прилично.

Степан, стараясь подбодрить нас, насвистывал весёлые мелодии, но я видела, как он то и дело тревожно оглядывается. Варвара дремала, привалившись к моему плечу, её лицо во сне разглаживалось, теряя выражение привычной настороженности.

Я жадно читала мамины книги, пытаясь разобрать выцветшие чернила и понять хоть что-то из замысловатых рецептов и заклинаний. Страницы пахли полынью и ещё чем-то горьковатым, тревожным, словно сама бумага помнила руки, которые её касались.

Постоялые дворы вдоль Императорского тракта были если не роскошными, то вполне сносными с горячей похлёбкой и чистыми простынями. Но чем дальше мы уезжали от столицы, тем явственнее чувствовалось: мы движемся к краю цивилизованного мира. Кареты попадались всё реже, а встречные путники смотрели на нашу убогую телегу с жалостью и недоумением.

На десятый день пути мы въехали в городок Медвежий Угол, последний оплот империи перед Дикими землями Приграничья. Название оправдывало себя: кривые улочки жались друг к другу, словно искали защиты, а покосившиеся дома смотрели на мир подслеповатыми окнами. Воздух был пропитан запахом сырости, гниющей соломы и страха.

— «Золотой петух», — прочитал Степан вывеску единственного приличного на вид постоялого двора. Золотая краска облупилась, и петух больше походил на ощипанную ворону. — Ну что, барышня, заночуем? А то небо хмурится, к ночи дождь будет.

— Лошадь устала, — сказала Варя.

— Да и помыться нам не помешает, — добавила я.

Корчмарь встретил нас у порога. Грузный мужчина с лицом, похожим на запечённое яблоко, и маслянистыми, бегающими глазками. Его цепкие глазки быстро оценили наш небогатый вид, потрёпанную телегу, усталую лошадь, мой выцветший дорожный плащ. Я почти физически ощущала, как он подсчитывает, сколько можно с нас содрать.

— Комнату изволите? — спросил он, вытирая руки о засаленный передник. Голос его звучал сладко. — У меня как раз освободилась лучшая. Всего три серебряных за ночь. Чистые простыни, перина пуховая!

— Три серебряных? — ахнула Варвара, всплеснув руками. — Да в столице за эти деньги можно неделю жить! Побойтесь Бога!

— Так, то в столице, милочка, — ухмыльнулся корчмарь, обнажая жёлтые зубы. — А у нас тут край света. Дальше только Приграничье, а там приличные люди не ездят. Небось и вы туда не собираетесь? Умные люди объезжают те места за три версты.

— Собираемся, — отрезала я, спрыгивая с телеги. Подол платья чавкнул в грязи — на мощение улиц здесь явно не тратились. — В поместье Чёрный ручей.

Эффект превзошёл ожидания. Лицо корчмаря вытянулось, ухмылка сползла. Он попятился, споткнулся о порог собственного заведения и судорожно перекрестился толстыми пальцами.

— В Чёрный ручей? Да вы что, белены объелись? Там же... там уже тридцать лет никто не живёт! Про́клятое место, гиблое! Говорят, по ночам там воют не то волки, не то души не упокоенные!

— Бабушкины сказки для пугливых детей, — фыркнул Степан, но я заметила, как он крепче перехватил кнут. Его пальцы побелели.

Корчмарь быстро справился с потрясением. Жадность оказалась сильнее суеверного страха. Он хитро прищурился, и я увидела, как в его маленьких глазках зажёгся алчный огонёк.

— Ну, коли вы такие храбрые или глупые, — он усмехнулся, — то и платите. Пять серебряных за комнату. И ужин отдельно. Считайте, поминки по вам справляем заранее.

— Грабёж средь бела дня! — взвилась Варвара, готовая броситься на наглеца с кулаками.

Я положила руку ей на плечо останавливая. Внутри меня закипала холодная ярость, но я заставила голос звучать ровно:

— Две серебряных. И ужин для всех троих. Или мы сейчас же уезжаем и в каждой деревне по пути расскажем, что в «Золотом петухе» клопы размером с собаку, а хозяин — мошенник. Поверьте, дурная слава летит быстрее ветра.

Корчмарь поморщился, оценивая риски. Его взгляд метнулся к дороге — других постояльцев не