Божественные проповеди - Анастасия Князь

Пичужка очнулся у остывшего уже костра: лишь дымка тлеющих углей веяла над ним. Река шумела бурно, бурлила в невысоких порогах. Затянутое пеплом снежных облаков небо ещё светлело. Чёрта подле не было, Скитальца – тоже.

Верёвки уже не сдерживали тело, плотно прижимая к древесному стволу, а лишь стягивали запястья и лодыжки, оставляя достаточно свободы, чтобы двигаться. Пусть с узлами и пришлось повозиться, натирая мозоли на пальцах и ломая от натуги ногти, освободиться ему удалось. Рухнув коленями на стылую землю, укрытую опавшей хвоей, Пичужка обнял себя за плечи и задрожал. Холодно, время к ночи шло. Пока с путами воевал, не замечал того, теперь же, замерев, ясно ощутил, как дрожит тело и стучат мелкой дробью зубы. Нужно заново костёр развести и поскорее.

Но, к своему ужасу, осмотрев берег реки, он осознал, что Скиталец не оставил ему никаких вещей, даже одежды верхней. Бросил его одного в лесу почти у самой зимы. Огниво и то забрал.

Губы задрожали от обиды, и пришлось крепко стиснуть челюсти, чтобы не поддаться. Не сейчас, потом себя жалеть будет, когда все силы исчерпает. И всё же как ни храбрился, а то и дело утирал Пичужка глаза рукавом, не давая злым слезам по щекам течь.

Первым делом он попытался раздуть ещё тёплые угли костра, да тщетно. Хотел трением искру высечь, да не нашёл сухой листвы, чтоб огонь занялся, – после давешнего снега всё было сырое вокруг. Промучился дотемна, руки до крови стёр, от холода уж мышцы сводить начало. Тогда только сдался. Бросил костёр и побрёл вдоль реки, надеясь, что так к людям выйдет.

И в тот же миг пожалел, что провозился с костром так долго: засветло ещё мог он следы Скитальца найти и пойти по ним. Теперь же темнота всё спрятала. Остаться там, где бросили его, в надежде, что вернётся наставник? Нет, без одежды и огня до утра не дотянет, лучше уж идти куда-то, двигаться. И так прождал сверх меры, хотел бы наставник вернуться, так не оставил бы его одного на такой длинный срок.

Видать, разочаровал он Скитальца, не сумев обратиться. Вот тот и бросил его на верную смерть. Прирезать – духу не хватило. А лучше б так.

Пичужка брёл вдоль реки, стирая ноги и оскальзываясь на мокрых камнях, пока не иссякли силы. Да и после ещё плутал долго, словно в полудрёме, не разбирая дороги. Иногда по случайности, заблудившись в мыслях, заходил в чащу и приходилось возвращаться, искать по гулу путь к воде. Река служила хоть каким-то ориентиром, в лесу же, под сенью деревьев, в ещё большей тьме, можно кругами ходить до изнеможения. Лес – он обманщик и плут. Никогда по доброй воле не выпустит.

Пошёл мелкий, колючий снег. Всё чаще и чаще заплетались отяжелевшие ноги, запинались и оскальзывались на камнях, рытвинах и ухабах. Его то и дело вело в стороны, всё вокруг раскачивалось, как на качелях. Руки он давно уже чувствовать перестал. Спина и та казалась окостеневшей, застывшей. Мир не делался светлей, холоднее только. Шёл уже скорее по привычке, потому что остановиться не мог.

Когда же оступился и рухнул лицом в пожухлую, припорошенную снегом листву, то уже и не встал. Отяжелело тело, словно приросло к земле, укрытое пудовым одеялом. Хотел калачиком свернуться, да лень истомой разлилась по мышцам, не позволила шевельнуться. Стало жарко, почти душно, кожу покалывало. Потянуло в сон. И противиться ему ни смысла, ни желания не видел.

«Посплю немного, восстановлю силы и продолжу путь. Нужно отдохнуть. С рассветом станет теплее и легче», – сказал он себе, закрывая глаза.

Сколько прошло времени, прежде чем сознание вернулось к нему, он не знал, да и не мог узнать. Казалось, проспал только ночь. Хотел поднять веки, чтобы увидеть небо, но… не сумел. Тело не слушалось. Не пошевелить ни рукой, ни ногой. Полное оцепенение. Сознание будто осталось с ним, но никак не могло соединиться с телом. Страх охватил разум. Он попытался сделать вдох, чтобы успокоиться… но и этого не смог. Лёгкие не слушались, и он лишь теперь осознал, что не дышал всё это время.

Страх сменился паникой, разросшейся до агонии. Хотелось плакать, звать на помощь. Но приходилось беззвучно кричать в своей голове, пленником которой он стал. Будто заточённый в камне. Проклятые – мертвецы ожившие, так, может, и он стал им? Но тогда почему тело не подчиняется ему, почему он не может открыть глаза, увидеть, где находится?! Кожей ощущал покалывание, жёсткость застывшей одежды, твёрдый камень под собой, колючую хвою. Но ни звука, ни запаха. Нет, будь это Проклятье, он бы слышал. Неужели он… мёртв?

Никогда в жизни он не испытывал такого ужаса, как от этой мысли. Впервые страх не парализовывал, а подстёгивал биться, отчаянно пытаясь дозваться до тела. Пошевелить рукой, пальцем, веками. Сделать вдох. Издать хотя бы звук, выдавить его из себя через боль. Но как бы он ни старался, как бы ни прилагал усилия и как бы ни плакал и ни кричал в своём воображении, ничего не удавалось.

А затем пришла боль. Сперва голова словно распухла и начала болеть: постепенно, но боль усиливалась, пока не стало казаться, будто что-то хочет проломить череп изнутри. Следом схожая агония началась в груди, от сердца, разливаясь по всему телу. Покалывание кожи переросло в жар, затем – в боль. В какой-то момент он уже перестал различать её оттенки, устав кричать даже в своей голове. Мысленно он молил об избавлении, поверив разом во всех существующих богов, обращаясь к каждому из них. Никто не помог, он остался один на один с болью.

Его тело промёрзло насквозь, почернело. Когда по весне растаял снег, река поднялась и добралась до него. Он начал гнить. Мелкие рыбёшки подъедали разваливающуюся на части плоть. Та медленно, вершок за вершком отделялась от костей. И он чувствовал ВСЁ. Бесконечная, невыносимая агония час за часом, день за днём, месяц за месяцем. И не было этому конца, как бы ни молил он, как бы ни желал освобождения из тела.

И лишь когда последний кусочек плоти сошёл с кости, он очнулся. Будто вынырнул из топи или сна. Резкий вдох, о котором он мечтал столько месяцев, опалил лёгкие колючим жаром. Глаза распахнулись, тело точно рухнуло с высоты, сердце ухнуло и забилось. Не сразу он осознал, что упал на колени, словно его отвязали от столба. Боль уже отпустила, но воспоминания о ней были ещё