Божественные проповеди - Анастасия Князь

И снова вонзил нож, под крики ребёнка проведя вторую линию с другой стороны позвоночника. Такую же неглубокую, но наверняка безумно болезненную. Мальчишка кричал, ревел до хрипа, дёргался в его руках, умолял отпустить, прекратить. И Пичужка дёргался и рвался вместе с ним, вздрагивало и сжималось сердце на каждый всхлип. Невыносимо. Он, казалось, на себе чувствовал чужую боль и скрипел зубами от бессилия.

– Прекрати! Он же не виноват ни в чём, отпусти его!

– Пожалуйста, перестаньте!

– Ублюдок, хватит его мучить!

Бессилие переросло в злость. Жар разливался по телу, Пичужка рвал верёвки до боли в мышцах, надеясь, что лопнут они от натуги. Тянул запястья, молясь, чтобы большие пальцы вывихнулись и он сумел протиснуть кисти. Но, пусть удавалось преодолеть боль, ему не хватало сил, а мудрёные путы оказались завязаны на совесть. Перед глазами всё плыло. Каждый раз, когда он останавливался, чтобы перевести дух, волной накатывала тошнота, голова гудела. Он закашливался, словно лёгкие тоже были на пределе. И пробовал снова, веря, что упорства хватит.

Прочертив вторую линию, Скиталец оставил нож в спине ребёнка. Толкнул его, хнычущего, лицом в землю. Достал топор и отрубил ему стопу.

По лесу разнёсся душераздирающий крик. У Пичужки дыхание перехватило, в голову кровь ударила. Слёзы побежали и по его щекам.

– Ты вконец обезумел?!

– Это для благого дела. Одна жизнь ради спасения тысячи.

– Это того не стоит!

Глаза Скитальца были пустыми, мёртвыми, без тени удовольствия или ненависти. Всегда красные, сейчас они не горели даже. Он действовал словно под чужой волей, с ужасающим безразличием. И именно это равнодушие напугало Пичужку страшнее прочего: Скиталец не остановится, он всё решил для себя. Сломанное не сломать повторно. Он его не отговорит, не пробудит душу, которая мертва.

Оставалось только рваться из последних сил, пока либо он, либо путы не выдержат.

Хныча, заливаясь тихими слезами, мальчишка попытался отползти от Скитальца на руках. Тот отсёк ему и вторую стопу, выше первой, и мальчик упал лицом в землю, будто желая спрятаться. Его тело сотрясалось от боли и рыданий. Натёкшая под ним кровь казалась чёрной в сгущающихся сумерках. Скитальца словно мысль какая одолела. Оставив ребёнка, он вернулся к костру. Вытащил из огня подожжённую с одного конца палку, вернулся с ней к мальчику. Сапогом наступил на лопатки, чтоб не дёргался. И прижал горящую головешку к ещё свежим ранам, повёл вдоль них, до волдырей опаляя кожу.

Малец, уже охрипший, завыл снова. Когда стенания его стихли, Скиталец произнёс:

– Я не искушён в пытках. Но полагаю, надо раны прижечь, чтобы не истёк кровью и не умер раньше времени.

Пичужку затрясло от ненависти. Глаза пелена застила. Никогда в жизни он не хотел так сильно причинить кому-то боль, ударить кого-то. Но когда мальчишка закричал снова, тонким, полным слёз голоском, желание это сменилось на другое. Он переживал вместе с ним каждый вскрик, каждое прикосновение головешки к коже, помня и сам, каково это – гореть в огне. Он желал его спасти во чтобы то ни стало, остановить мучения. Собственная боль не имела никакого значения, затерявшись, стёршись в накале чувств. Крича и жмурясь до слёз от усилия, Пичужка тянул верёвки, веря, что они вот-вот порвутся. Казалось, он даже слышал, как лопаются нити.

Закончив новую экзекуцию, Скиталец убрал ногу со спины обессилевшего, валяющегося тряпьём мальчишки, и поднял его. От рубахи остались уже одни лоскуты, поэтому он перехватил его шею под затылком. Поволок к костру, кажется, собираясь запечь на нём. Мальчик уже не сопротивлялся, и лишь когда пламя опалило лицо, слабо задёргался, ещё цепляясь за жизнь.

Пичужка закряхтел, задыхаясь от натуги, жар растёкся по мышцам. Боли, самой разной боли, было уже так много, что он давно перестал различать её оттенки. И потому совершенно не заметил, как тело его начало меняться. Лишь осознал, что мир вдруг стал светлей, будто из-за облаков выглянула яркая луна, осветив всё вокруг. Лес, река, скалы вдали – всё расплылось, зато мальчик и его мучитель обрели чёткость, которой не имели прежде. Даже слёзы уже не мешали видеть их. В нос ударили такие сильные запахи, что Пичужку замутило. Звуки тоже стали острей, словно из воды вынырнул. Верёвки наконец лопнули.

От резкого рывка вперёд Пичужка ошалел, дыхание перехватило. Дважды глубоко глотнув воздух, он осознал, что свободен. Поднял горящие алым глаза на Скитальца и с рыком рванул на него. Тот стоял к нему вполоборота и успел развернуться, но и шагу не сделал в сторону. Пичужка повалил его на землю, оседлал живот, схватился когтистыми руками за голову. Хотел приложить её о камень, но Скиталец ударил его по уху, оглушив. Заминки ему хватило, чтобы сцапать ученика за волосы и сбросить с себя. А затем он отволок его к реке и окунул в ледяную воду.

Пичужка думал, что захлебнётся. Но Скиталец вытащил его вскоре и, как только тот откашлялся, раздражённо рявкнул:

– Охолонись! Успокоился?! Теперь гляди.

Так же за волосы, сжатые в кулаке, он развернул его лицом к костру. Пичужка зажмурился, проморгался с усилием, ожидая, когда стекающая по лицу вода позволит видеть. Наконец разглядел и ахнул.

Не было никакого мальчика. У костра лежал изувеченный, лишённый задних копыт чёрт. Обожжённый до мяса, окровавленный и едва живой. Тот самый, которого они поймали и о котором он успел позабыть.

Скиталец толкнул Пичужку вперёд, вымещая злость, и отпустил. Вернулся к костру, склонился над чёртом и добил его одним ударом в шею: раздробил позвонки и отделил голову от тела. Пичужка же так и остался стоять на коленях в реке, пустыми распахнутыми глазами смотря перед собой, не чувствуя холода, постепенно осознавая.

Взгляд упал на отражение в воде. Пусть и было оно нечётким, расплывалось от ряби, а всё же заметил Пичужка: что-то не так. Медленно, едва ощущая онемевшее тело, он снял с лица грязные сползшие бинты. За ними потянулись лоскуты огрубевшей, обугленной кожи. Та слезала клочьями, как луковая шелуха, и Пичужка зачерпнул студёную воду, умылся, остервенело стирая струпья. Глянул и не узнал себя. Исчезли следы ожогов, лицо человеческим стало. Вновь обрели форму обожжённые когда-то губы, отросли заново и потемнели утерянные давно брови. Волосы, прежде опалённые, редкие и тонкие, стали мягче и гуще. Он разглядывал себя, щупал и глазам не верил. Кроваво-красные зрачки в отражении вдруг потухли, и радужки вернулись к привычному серо-зелёному цвету. И тут Пичужка понял, кем притворялся чёрт. Это был он сам, в детстве, каким он