Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Чтобы никто не увидел, что я человек, – сказал и сам себе не поверил. – Ведь настоящий Скиталец никогда им не был. Большая часть того, что говорят о нём, – правда. Он слыл чудовищем, не делавшим различий между людьми и проклятыми. А я не понаслышке знал, что он в самом деле такой. Вспыльчивый, резкий, гневливый, скорый на расправу с теми, кто слово поперёк ему сказать осмелился. День за днём он терял не только разум, но и человеческий облик. Поэтому и надел маску, чтобы людей волколачьей мордой не пугать.

А я простой лжец. «Скиталец – всего лишь имя, носить его может любой», – говорил он мне. И вот уже лет двадцать, а то и тридцать, я ношу это имя, выдавая себя за другого. За того, кем не являюсь, кем должен был стать, да так и не сумел…

– А вы хотели бы?

– Не знаю, – признался он честно. – Ничего другого я никогда не умел. Меня готовили к этому с детства, растили с мыслью, что однажды я займу его место. Пока был с ним, ненавидел свою долю, проклинал его за то, на что он обрёк меня. А потом понял, что Скиталец нужен людям. Как добрая сказка о герое, который придёт и защитит в тёмный час. Даже если в этой сказке больше лжи, чем правды, должен ведь кто-то спасти их.

Об Охотниках тогда и речи не шло. Да и сам видел, во что всё вылилось… Не людей они защищают, а Церковь, что стала им отчим домом. Вот и получалось, что либо я этот плащ надену, либо никто.

– А что с ним стало? Ну, с тем, первым.

Отчего-то Ирис считал, что не услышит ответа. Казалось, в этом сокрыта некая тайна, в коей признаться тяжко. Очевидно, в живых его уже нет, иначе не говорил бы Морен о нём как о чём-то давно минувшем. А всё одно жаждал Ирис услышать об участи его – того, кто легендой стал ещё при жизни.

– Теперь это уже неважно. Некому о нём горевать. Один Радим, может, и помнит, кто он таков был, остальных, кто лично знал его, в живых уже не осталось.

– А вы как же? – подивился Ирис.

– А я давно уж умер, – с горечью усмехнулся Морен. – Да только не принимает меня Навь, как и его когда-то. В том и заключается Проклятье: живым мертвецом по свету ходить.

– Нет!

Ирис вскочил на ноги, по-детски упрямо сжал кулаки. Однако глаза его горели взрослой решимостью, готовностью стоять на своём.

– Нет! – повторил он, отвечая на недоумение Морена. – Ты живее многих, кого я за жизнь узнал. У тебя сердце огнём горит! И я не про страсть сейчас, не про любовь или жажду к жизни, а про тепло и участие. В тебе равнодушия нет! Тебе убивать противно! Ты убеждаешь меня и себя, что все проклятые – мертвы давно. Тогда откуда в тебе столько сочувствия и сострадания к ним? И откуда в тебе столько сочувствия к живым, даже тем, кто его не заслуживает?!

Морен молчал, пытаясь подобрать слова. А Ирис, распаляясь, говорил всё жарче, краснея лицом и шеей:

– Я уж давно понимать перестал, от кого зла больше. Люди, проклятые – все они одно, ты сам так говорил. А раз так, то почему к другим ты готов проявить сострадание, а к самому себе – нет? Чем ты хуже других? Насилие порождает насилие. А в обратную сторону оно работает? Платят ли тебе добром за добро? Отвечает ли тебе мир и люди, проклятые тем же? Чего ты улыбаешься?! Что смешного?!

– Да так. – Морен вовсе не смеялся, но лучился тёплой улыбкой. – Ты мне напомнил кое-кого. Того, кто когда-то рассуждал так же, а я и забыл уже. Тоже мальчишка, немногим старше тебя.

– Да? И что с ним стало?

Морен пожал плечами.

– Вырос. Как и все.

– И мнение своё поменял?

– Нет. Скорее понял, что не всё так просто. Нельзя добром отплатить за добро, если у тебя самого его внутри нет. И со злом, с ненавистью должно быть так же. Каждый отдаёт то, чем сам богат. А значит, тебе и решать, что в себе взращивать. Не каждый добром на добро ответить может, это правда. Но уж лучше его множить, чем другое… Ведь никогда не знаешь, где благодатней почва и что на ней взойдёт.

– Да… наверное, – согласился Ирис, опустив взгляд и неуверенно поведя плечом.

Садиться обратно на лавку он не стал, обдумывал что-то. Морен не торопил. Солнце уж совсем за деревьями скрылось, окрасив облака и мир в сизые оттенки. Подбирался с холодом ночной мрак. Но не пугал он, казался милостивым. Сложно бояться чудовищ тому, кто людей боится куда как сильней. А Морен давно разучился бояться и тех и других.

– А всё же, – заговорил Ирис робко. – Почему ты от них отличаешься? Ну, от всей остальной нечисти.

– Не знаю, честно. Должно быть, всё дело в страхе.

– В страхе? – не понял Ирис.

– Я боюсь стать как он. Всегда боялся. Он триста лет с Проклятьем боролся, но всё же оно взяло над ним верх, поработило разум. Сделало его чудовищем. А я человеком остаться хотел. Поэтому давил в себе гнев и ненависть, даже когда они казались оправданными. Лишь бы не повторить его долю, не пойти по той же тропе.

– Поэтому ты так разозлился, когда я сказал, что проклятым хочу стать?

– Да. Ты просто не знаешь, сколько силы нужно, чтобы всегда себя под контролем держать. Не давать волю той тьме, что у каждого внутри сидит. Не идти за ней, не поддаваться ей. А ты и без Проклятья едва за тьмой не последовал.

– Да, верно. – Ирис опустил стыдливо взгляд, признавая за собой вину. – Вот только…

– М?

– Раз ты говоришь, что тьма эта в каждом… Значит, и в тебе тоже?

– Да. Разумеется.

– И ты тоже однажды утратишь контроль?

– Боюсь, что так.

– И поэтому ты так старательно в себе свет взращиваешь?

– Возможно. Хотя скорее уж наоборот.

– Но если итог один, какой тогда смысл?

– Для меня, быть может, никакого. Но смысл есть для тех, кому я успел помочь и помогу ещё. Для Каена, например, или той кикиморы, которую мы спасли. Для девушек, которых теперь не сожрёт Андрюша. Да и для тебя, так и не попавшего в лапы Охотников.

Ирис оторопел, пытаясь осмыслить сказанное. Долго молчал, пока ночные тени подбирались ближе, поглощая их, скрадывая черты лиц