Божественные проповеди - Анастасия Князь

А всё же в глубине души понимал, что скорее из упрямства спорит, просто чтоб не соглашаться. Собачились часто и препирались из-за любой мелочи. Но не расходились. И резали каждую встречную нечисть быстрее и ловчее, чем прежде. В паре научились работать давно, но теперь, когда силы почти на равных сделались, стало сподручней. А в отношении проклятых единогласны были – жить им незачем, смерть куда милосерднее.

Спустя три месяца вывела их дорога к новому монастырю, построенному в предместьях Береста, – туда за долгую и преданную службу Единому Богу отца Радима перевели и вверили ему епархию на попечение. Пичужка тогда ещё не успокоился, душа его как на раскалённых камнях металась. Лицо он более не прятал и в церковь ворвался, сияя недоброй улыбкой. Едва завидев свещенника, бывшего ему наставником, поприветствовал звонко:

– Здравствуйте, отец Радим!

А тот посерел, рот разинул, в глазах отразился страх. Обмерев, он медленно обернулся к Скитальцу и шепнул осипшим голосом:

– Что ты сделал?..

Признал, видать, хотя сам, своими руками ожоги ему излечивал. И уж три года как у него не гостили.

– Человеком его сделал, как выяснилось, – пошутил Скиталец мрачно.

Никто из них не улыбнулся. Пичужка напросился на исповедь, и Радим не посмел ему отказать, хотя напускная весёлость мальчика пугала его до дрожи. Как и осознание, что именно произошло.

Когда же остались они одни в исповедальне, Пичужка рассказал обо всём, что случилось. Радим слушал молча: не задавал вопросов, не торопил и не судил, пока тот не кончил. И лишь после продолжительной тишины молвил хрипло, будто в слезах:

– Как ты себя теперь чувствуешь?

– Мне больно… – сознался тот. – Всё время больно. Так больно, что хочется на стену лезть, а порою выть. Но это не телесная боль, она словно… внутри сидит. Душа болит и ноет. Будто ей не место в теле больше, а выбраться она не в силах.

Я свою смерть видел. Чувствовал. Думаю, я тогда умер всё же. А потом воскрес зачем-то. Но это противоестественно, душу насильно в тело вернули. Вот она и мечется, не в силах в Навь уйти. А когда больно, всех вокруг порвать хочется. Особенно его, ведь это он меня таким сделал. Но вместе с тем страшно… До дрожи страшно, что если поддамся, то пути назад уже не будет. Вот так и рвёт на части. А оттого ещё больнее.

Ты говорил, что я благодарен ему должен быть. За жизнь мою, за пищу и новый смысл. Всё, что есть у меня, – всем ему обязан. Но в том и состоит страшная правда. Я ему всем обязан. И мыслями злыми, и смертью своей, и возрождением… и злобой, и ненавистью, и силой. Всё дурное во мне – от него, его наследие. А вместе с тем понимаю: потому только и дышу до сих пор. Он по своей правде живёт, но порой кажется, что за пределами этих стен по-другому и не справиться. И я не справлюсь…

Помолчал Пичужка, собственные слова обдумывая, и вдруг спросил, словно молитву пропел:

– Надлежит ли мне всё ещё слушаться его и почитать, как отца родного?

– Не отец он тебе, – отрезал Радим и сам же устыдился своей резкости. – Но другого у тебя уж не будет, это я прекрасно понимаю… И прав ты, когда говоришь, что жизнь его таким сделала. Тяжёлую ношу он на себя взвалил, гнёт она его, ломает… Уже не выдюжит. Оттого и хочет на тебя её взвалить. Думает, что поступает правильно, отнимая твою жизнь, отдавая её другим в услужение.

– Но это ведь моя жизнь! – Пичужка сорвался. В голосе его звучали слёзы, и горло сжимали тиски, но глаза оставались сухи. – Он мне её подарил, он же и отнял?! Так получается?! А Бог куда смотрел, почему позволил?!

– Тише, – мягко и ласково попросил Радим. – Я понимаю твою боль. Не имел он на то права.

Пичужка в самом деле затих, одно тяжёлое дыхание его звучало в исповедальне. Наконец, уняв гнев, он спросил с отчаянием:

– Так как мне быть?

– Я не знаю, – сознался Радим горестно. – Но сердцем ты человеком остался, это я верно вижу. Быть может, боги всё же отвечают на наши молитвы?..

– Не о том я богов просил.

– Я знаю… Но ты жив, пусть вот так, но жив и ещё способен спасти другие жизни. Быть может, этого они хотели? Посчитали тебя достойным? Увидели в тебе то, что он давно утратил, и столь необходимого людям защитника? Того, кто может стать лучше, чем прошлый страж. И, быть может, богам виднее, что тебе иль другим на самом деле нужно?

«Или же они посмеяться надо мной решили», – подумал Пичужка мрачно, прекрасно слыша сомнения в голосе отца Радима. Как и то, что в первый и последний раз на его памяти упомянул он именно Старых богов, намеренно или нет наделив их силой. Быть может, не желал или не мог позволить себе и своей вере связать Проклятье и ужасы его со своим богом. А может, единожды за долгую и праведную жизнь вера его пошатнулась.

Да устояла. Но Пичужка то позже понял. А тогда, как хлопок, впитал чужое разочарование и горечь от той доли, что боги ему уготовили, позволив мукам его случиться. И по-новому взглянул на брошенные когда-то слова: «Пришла беда, и Бог не помог мне».

На собственной шкуре прочувствовал он, что значит, когда Бог отворачивается от тебя. И с детской обидой отвернулся от него в ответ.

– Хочешь – оставайся, – предложил Радим. – Найдём мы применение твоим навыкам.

Но Пичужка не раздумывал даже – отказался тут же.

В монастыре недолго пробыли: заночевали, запасы пополнили, коней подковали и накормили да решили в путь тронуться. Давеча ни Пичужка, ни Скиталец старались не гулять по храму и не мешать служителям, ведь всё равно молебны и проповеди не посещали. А потому лишь перед отъездом увидели они, как в церковном дворе с дюжину мальчишек мечами машут. Отрабатывают стойки, рубят чучела, стреляют из луков и сражаются деревянным оружием, толкая друг друга в снег. Они втроём тогда по крытому коридору шли, и Скиталец вдруг остановился у арки окна и наружу выглянул, засмотревшись на мальчишек. Пичужка тоже глядел на них с недоумением: ратники да в стенах церкви? Но Скиталец первым ответа потребовал:

– Что это?

– Будущие Охотники, – пояснил Радим без тени улыбки или тепла в голосе. – Епархии давно приметили, что ты мальчика на воспитание взял. Вот кому-то и пришло в голову последовать твоему