Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Я всё ещё хочу стать как ты. Но уже по-другому. Научи меня сражаться! Не хочу всё время спасённым быть, хочу сам других спасать. И защитить Астру. Один я у неё остался.

Морен по-доброму усмехнулся.

– Ну, меня ты уже спас, доставив сюда. Но… хорошо. Этому научу.

Тренировки начали следующим же утром. Морен отдал Ирису свой меч, и тот ему вполне впору оказался. Немногое можно освоить за неделю, но основы, чтобы дальше их практикой отшлифовать, преподать он мог. Тем более что выходили они во двор ещё до рассвета и Ирис не выпускал меч из рук до самых сумерек. Ни на боль в мышцах, ни на усталость, ни на синяки и ссадины не роптал. Вряд ли умелый ратник разглядел бы в нём дарование, зато телом Ирис оказался здоров и крепок, а упорства хватало на троих. Морен в его годы выдыхался куда скорее.

Когда же рана на ноге затянулась достаточно, оставив после себя лишь грубый рубец, он и сам вышел против Ириса. Без оружия, одними руками его побороть мог, но для закрепления основ и хоть какой-то практики и такой противник годился.

Минувшее

Сколько раз он задавался вопросом: почему не ушёл тогда? Но когда ярость утихла, а слёзы высохли, тоска и отчаяние камнем сдавили грудь. Куда ему было идти? Кто примет его таким? В свои семнадцать лет он ничего не умел, а единственное ремесло, коим овладел, – охота на таких же, как он. Ведь с самого начала знал, к чему его готовят, знал, что займёт место великого Скитальца, когда тот на покой уйдёт. Но наивно верил, что останется человеком. Не приходило ему в голову – да и как такое могло прийти?! – что возможно силой обратить кого-либо. Интересно, пожалел бы Скиталец, что зря потратил годы, не получись у Пичужки обратиться или разум сохранить?

Как бы то ни было, он никуда не ушёл, остался подле наставника. Люди и неизвестность пугали его больше, чем этот проклятый. От него он хотя бы знал, чего ожидать: коли не убил до сих пор, то и не убьёт. А хуже, чем есть сейчас, уже не сделает. Зато ответит на вопросы, поможет освоиться с силой, научит под контролем её держать, насколько возможно. Так Пичужка договорился с собой и оставил всё как есть.

Он изменился, но больше внешне, чем внутренне. Исчезли все до последнего шрамы, полученные им за минувшие лета. Даже застарелое воспоминание о битве с бесом: уродливый рубец под рукой, который сковывал и делал её неуклюжей в бою, растворился, не оставив следа, что уж говорить об ожогах. Пичужка смотрел на своё отражение в воде и не узнавал. Волосы отросли за считаные дни, словно старались наверстать упущенные годы. Раньше он их длиной по плечи держал, чтоб не мешались и в то же время лохматой шапкой скрывали отметины от огня на лице и шее, проплешины на затылке. Теперь же через неделю хвост собрать смог. И состричь бы, да боялся, что не отрастут больше: мало ли как у проклятых оно работало.

Застыло ли тело его во времени или изменилось под действием тёмной крови и продолжит меняться и дальше? Ему ещё предстояло это узнать, а вот кровь его точно чёрной была. Это он в тот же вечер выяснил, вскрыв вены на руках полученным от Скитальца охотничьим ножом. Умереть не желал, да и не верил, что выйдет, но проверить хотел, сколько выдержит, опустив руки с порезами на запястьях в реку. Долго держал, пока кровь не перестала окрашивать воду и не затянулись раны, не оставив даже рубцов на коже. А он ничего, кроме зуда, не ощутил.

Может, и стал он проклятым, а всё же каким-то неправильным. У Скитальца вон глаза всё время алым полыхали, а у него лишь в моменты злости, страха или других каких сильных чувств. И на страх вспыхивали куда как чаще, чем на ярость. Скиталец молчал об этом, лишь хмыкал порой, а Пичужка думал сокрушённо: так и не стал хищником, остался жертвой. Пугливым кроликом, боящимся всего и вся.

Как-то он спросил у Скитальца, почему на чудовище так и не стал похож: не отросли рога и не покрылось тело шерстью, не удлинились кости и не разворотили клыки дёсны, превратив лицо в пасть. И Скиталец ответил:

– Не знаю. Может, ты хотел этого?

– Я человеком хотел быть.

– А что это значит, понимаешь хоть?

И от слов этих Пичужку такая лютая ярость охватила, что он едва там же на Скитальца не кинулся. Снова захотелось ему голову о камни размозжить. Но лошадь под ним почувствовала его гнев, занервничала, головой тряхнула, фыркнула. И Пичужка взял себя в руки, процедил только:

– А ты хотел стать чудовищем?

– Я хотел мести. Это другое. Желаемое я получил.

А всё же новая сила давала о себе знать. Отныне куда увереннее вступал он со Скитальцем в спор и шёл против слова его. Многое назло делал, выплёскивая тьму, проросшую в сердце и пустившую корни. Теперь, когда злился Скиталец на очередное мужичьё, их наглость и глупость, Пичужка мог в открытую наставника в грудь толкнуть или за руку отдёрнуть, не давая простой люд калечить. Скиталец пуще прежнего ярился, порой до бешенства, а Пичужка отвечал ему внешне ледяным спокойствием, презрением и затаённой яростью. Ругались прямо на людях:

– Какого хера ты за них вступаешься?! Сами они в своих бедах виноваты, тупая скотина лишь через боль учится!

– Потому что не хочу стать тварью, как ты! Потому что верю: можно по-другому!

– Лучше себя считаешь. – Скиталец рычал и, верно, скалился под маской. – Будь ты другим, Проклятье бы тебя не тронуло. Сам говорил, что не каждый оборачивается. Нельзя тварью стать, если тьмы в душе нет.

– Это ты меня таким сделал!

– А ты себя безгрешным мнишь? Мог ведь так и остаться в путах, перетерпеть, покуда чёрт не издох. Тебя, а не меня тогда злоба одолела.

Правда ударила под дых – дыхание перехватило и сердце заныло. Лицо от злости и обиды жаром полыхало. Пичужка уверить себя желал, что Скиталец то от ярости говорит, а не в самом деле так думает. Но слова его отравой засели в мыслях.

– Ты ещё ребёнок, – добавил Скиталец разочарованно, с нескрываемой тоской в голосе. – Жизни толком не видел.

– Пусть так, – огрызнулся Пичужка. – Зато мой мир не