Божественные проповеди - Анастасия Князь

примеру – сирот тому же ремеслу обучить. Архиерею задумка по душе пришлась, указ во все монастыри разослал, где детей приютили. Ну хоть на их содержание средства выделил, а то раньше приходилось своими силами поднимать.

– Вы их на убой готовите. Простому человеку против проклятого не выстоять.

Радим, похоже, и сам это понимал, потому что не спорил, и мрачная тень легла на лицо его. Скиталец хмыкнул, будто мысли его прочёл.

– Коли хотят их умертвить, могли попроще что придумать. Но раз кусок хлеба за то дают, уже что-то. Хоть до зрелости доживут, а там, глядишь, кто и дольше протянет. Может, не зря помрут.

– А всё же один ты не справляешься. Нам поступает куда больше прошений и жалоб на нечисть, чем ты можешь представить. До тебя доходят лишь те, где твои услуги оплатить могут… и есть ещё кому помогать к тому дню, как ты прибудешь. И то ежели ты поблизости, а не на другом краю Радей.

– Да понял я, не дурак.

– Не хочешь своего нам оставить?

– Нет.

И пошёл дальше. Ни пояснений, ни оправданий. А окромя Радима и Пичужки никто с ним спорить не решался. Да и те знали, что ежели упрямец решил, то и топором не вырубить. Поэтому Радим лишь покачал головой, да тень тоски заволокла глаза.

– А тот уродец, которого ты с гор притащил, – продолжил расспросы Скиталец. – Его тоже в Охотники?

А Пичужка уж и позабыть успел о чудном младенце. Пока в монастыре жил да рану залечивал, не видел его, да и не упоминал никто о нём, и потому решил ещё тогда, что помер он. Сложно представить было, как такого растить и как он подросший ходить и выглядеть может.

– Куда там, – молвил Радим сокрушённо. – Я их от людей прячу. Подросли уже, а как в мир вывести – не представляю. Думаю, так и останутся прислужниками, будут в храме помогать.

– Так он что, жив до сих пор? Вот тут удивил. Думал, и до весны не дотянет.

– Я их выкормил.

Радим ответил сухо, явно не желая продолжать разговор, но Скиталец своё гнул:

– Хвалю за упорство, а всё же мнения я своего не изменил. Зря ты с ним возишься. Как пить дать обратится, выжди лишь срок.

– Знаю, – признал Радим, отчего Пичужка уставился на него во все глаза. – А всё же считаю – и это не приговор.

И взгляд его обратился к Пичужке, будто именно ему предназначалось сказанное.

Текущее

Каен воротился спустя десять дней: мокрый от моросящего дождя, измотанный и раздражённый. Дороги, как и ожидалось, раскисли: снег в этих краях давно сошёл, но лужи множились, росли и поглощали тракты из-за непогоды. Ливни утихли, а мелкая морось осталась, и с нею сырость, холод и скверное настроение Каена, который продрог и промок до нитки, силясь найти телегу или хотя бы лошадь, способную преодолеть утопленные тропы. Да и путь пешком от села через промозглый и сырой лес не прибавил ему радости.

– Я раз двадцать пожалел, что вызвался, – ворчал он, стягивая с себя грязные сапоги и плащ прямо в горнице.

Ирис, прибравшийся совсем недавно, смотрел на принесённую им в дом слякоть и серел на глазах. Морен тоже остался глух к его жалобам.

– Узнал что-нибудь? – поинтересовался он.

– И да и нет. О девочке ничего не известно, словно её и нет. Но тут я не удивлён, скорее всего, её существование скрывают, другого ожидать глупо было. С Радимом же всё сложнее… Мне все говорят, что он в городе. Мол, прибыл сам, человек известный, уважаемый, глава монастыря как-никак. Подал прошение, его и перевели, чтобы помочь архиерею с делами.

– А что не так?

– А то, что встретиться с ним я так и не смог. Как ни пытался хоть издали посмотреть, ничего не вышло. Даже Охотника одного и служителей храма подкупил, так и они подтвердили, что не видел никто отца Радима со дня приезда.

– Но в город он приезжал? – уже с откровенной тревогой допытывался Морен.

– Вроде как да. Никто из них не сомневался, когда о его прибытии говорил. А вот после… Уже мутно как-то.

– А давно он в городе? – робко поинтересовался Ирис.

– С месяц как.

– Выходит, он уехал из монастыря сильно раньше, чем мы до Кузни добрались, – сразу же прикинул Морен. – Но он ни словом не обмолвился, что собирается в Липовец.

– Может, он туда из-за Астры отправился, потому что её схватили? – предположил Ирис. – Чтобы на месте о ней разузнать и помочь как-нибудь?

– Может. Хотя он лучше других должен понимать, как это опасно. Не проще ли доверенных людей послать и через них всё узнавать?

– Доверенные люди того же влияния не имеют, – оспорил его слова Каен. – Пока мне неясно, что с ним самим, но предельно ясно, что, если с ним что-то случилось, Церковь старается это скрыть. И у них очень даже выходит. А тебя, кстати, – он обвиняюще ткнул пальцем в Морена, – объявили врагом. Мол, ты с ума сошёл, Проклятью поддался и простых людей резать начал. Убил семью в Камыше, а чтобы злодеяние скрыть – поджог устроил. И теперь Охотникам приказано отловить тебя и привести на суд.

– Ложь!

Ирис так разозлился, что вскочил с лавки. Бледное лицо его побагровело, руки сжались в кулаки. Он тяжело дышал и, казалось, готов был в драку кинуться. Каен посмотрел на него с холодным снисхождением и вновь обратился к Морену:

– А ты, я смотрю, не удивлён?

– Чему удивляться? Уверен, многие с радостью эти обвинения на веру приняли.

– Разумеется, – закивал Каен. – Но это значит, что в Липовец тебе нельзя. Коли покажешься, тебя сразу на костёр отправят, как нечисть. И сдать тебя может любой горожанин. Да хоть стража у ворот!

– Я без маски отправлюсь.

– А разве в Церкви не знают, кто ты на самом деле такой?

Повисло молчание: тягостное, липкое, неприятное. Каен добрался до корня проблемы, которую сам Морен предпочитал не замечать долгое время. Радим знал его тайну, но разве только Радим? За это он ручаться не мог. Скиталец никогда не служил Единой Церкви по-настоящему, но та закрывала глаза на его грехи, покуда он молчал и не пытался оспорить их связь. Она стала ему покровителем, но правда заключалась в том, что сам Скиталец никогда в покровителях не нуждался. Это он оказывал милость, помогая церковникам, когда они нуждались в нём.

С Мореном же всё обстояло иначе. Когда