Божественные проповеди - Анастасия Князь

Пока били колокола, они успели зайти дальше в город, и как только перезвон утих, Морен спросил:

– Что это было?

– Полдень. Людей на площадь созывают.

– Зачем?

– Вот сейчас и узнаем.

Дарий оставался непривычно собранным и серьёзным. Он вёл их, а Морену оставалось только следовать за ним. Не сразу, но он обратил внимание, что люди спешат в ту же сторону, что и они. Ирис, сидящий перед ним, вцепился в луку седла, силясь унять тревогу.

– Нам обязательно туда идти? – поинтересовался он у Дария.

– Нет. Если не явимся, никто и не заметит. Но просто так людей средь бела не собирают. Я хочу знать, что происходит. Тем более нам всё равно в ту сторону – мы едем к Золочёному храму.

Липовец, прозванный Белым градом, славился красотой. Большая часть зданий казались восковыми из-за светлой древесины и камня. Но сейчас у Ириса не было возможности любоваться им: поток горожан всё тесней и тесней обступал со всех сторон. Дарию пришлось спешиться, и он повёл лошадь в поводу, стараясь отступить поближе к дворам и торговым лавкам, держась края улицы, чтобы никого не затоптать. Морен последовал его примеру. Ирис жался к нему испуганным щенком и цеплялся за рукав плаща. А впереди показались золотые купола церкви и открытая площадь, на которой уже собралась нешуточная толпа.

Золочёный храм открылся им во всей красе и предстал в поистине царском величии. Стены из белого известняка, расписанные позолотой, и стеклянная мозаика в окнах, которая искрилась всевозможными цветами. Солнечный свет заливал площадь, и окрашенные золотом купола купались в нём, отчего храм сиял словно божественным светом. И золотое солнце на шпилях блистало раскалённой белизной, отражая небесные лучи. Слепило глаза, и хотелось зажмуриться да отвернуться, но приходилось смотреть. Ведь площадь лежала прямо у ступеней храма. Настолько широкая, что, казалось, могла вместить всех жителей города, стекающихся к ней. И там же, перед воротами церкви, расположились деревянные подмостки с кольцеобразным сооружением на нём выше человеческого роста. Всё ещё теряясь в догадках, Морен и Дарий подобрались поближе. Сооружением оказалось сколоченное из досок колесо, имитирующее солнечный круг. А подле него расхаживал человек в белой рясе свещенника.

– Ты знаешь, что происходит? – обратился Морен к Дарию, что становился всё мрачнее с каждым мигом.

– Да. Казнь.

– Мы можем как-то вмешаться, помочь? – шёпотом спросил Ирис.

– Смеёшься? Стражу не разглядел в толпе? А ещё Охотники у стен храма. И вон, у подмостков, тоже ходят. Нас скрутят раньше, чем подойдёшь. Остаётся лишь надеяться, что несчастному воздастся по заслугам, а не просто так.

– А какие должны быть заслуги?

– Вот щас и узнаем. Обвинения зачитают, для того там служитель веры и бродит. Не ему же, в самом деле, приводить казнь в исполнение. Мало кто такой грех на душу захочет взять.

Голос его так и сочился ядом, выдавая с головой кипящую в душе неприязнь к Церкви и Единой вере и заражая Морена надеждой, что Дарий не захочет их предавать.

Весеннее солнце слепило, но не грело, и ветер холодил кожу, разносил запах людского пота. И без того шумная, шуршащая разговорами и спорами толпа ахнула, словно волна поднялась на море. На помост взошёл высокий мужчина в полностью золотой мантии, с белой вышивкой церковных орнаментов. Он держался прямо, строго, смотрел свысока, что чувствовалось даже издали. И не размыкал ладоней, которые держал перед собой у солнечного сплетения. Дарий свёл брови сильнее и произнёс шёпотом:

– Архиерей Родион Речистый собственной персоной.

Высший свещенник поднял ладонь, и толпа стихла. Он же окинул её тяжёлым, пристальным взглядом, словно каждому в душу хотел заглянуть и вынести приговор.

– Дети мои, – начал он, лишь немного повышая голос, но тишина вокруг и эхо разносили его слова громом по всей площади. – Вы знаете, что Бог послал меня, дабы защитить вас и тела ваши от греха и падения. От скверны, что мором растекается по нашим землям, отравляя сердца и души. Вы знаете не хуже меня, что зерно зла, затаившись, невидимо до поры до времени. До тех пор, пока не даст всходы и первые плоды. Нечисть обратившаяся – это уже созревший плод, который легко сорвать и раздавить, ибо все видят его. Три сотни лет мы боремся со всходами и плодами, забывая, что сорняки нужно драть с корнями. Церковь же заботится о том, чтобы сердца и души ваши оставались бесплодны для этих семян, дабы не могло зло прорасти в вас через ваши пороки. Но я хочу зайти ещё дальше. И сегодня мы казним пахаря, сеятеля! Того, кто много лет высаживал и взращивал семена зла прямо в стенах Церкви.

Речь его мёдом текла, и слушали люди, затаив дыхание, голодными птенцами заглядывали ему в рот. И когда упали последние слова, толпа взревела, требуя божественной кары. Широким жестом отведя руку в сторону, Родион раскрытой ладонью указал на старика в белой рясе, которого возвели на помост. Словно милость тому предлагал, но старик не принял её. Он не был связан, шёл сам, не противился. Склонив голову, шептал одними губами тихую молитву. Оказавшись подле деревянного колеса, он лишь бросил печальный, полный горечи взгляд на толпу и отвернулся вновь.

Дарий похолодел, узнав отца Радима. Тот не выглядел раненым, измученным или избитым, но какая разница, если его только что приговорили к казни?! Толпа гудела, выкрикивая обвинения, проклятья и брань. Никто не обратил внимания, что архиерей не привёл ни одного доказательства и речь его была столь расплывчата и витиевата, чтобы люди могли сами додумать и решить, что именно натворил отец Радим. И это сработало: каждый в толпе выдвинул ему обвинения сам, по своей мерке. Его даже не переодели, оставив в той мантии, в которой он служил. Всё для наглядности – ведь эта казнь не для народа, а для других служителей Единой веры, чтобы они усвоили: все равны пред взором архиерея.

Бывшего свещенника подвели к колесу. Он взобрался по ступеням чуть выше, встал лицом к толпе. Другие служители Церкви, в таких же белых мантиях, подняли ему руки, привязали кисти и лодыжки к деревянным спицам колеса. Отошли в стороны как можно дальше, спеша покинуть помост. Тогда только на него взошёл городской палач, держа в руке подожжённый факел. И лишь теперь Дарий разглядел сложенные у подпорок колеса дрова и сухие ветки. Палач подпалил их сразу с трёх сторон, и в небо потянулся дым.

Осознание