Божественные проповеди - Анастасия Князь

меч, как Охотники преградили ему путь. Архиерей направился прочь, и Морен понял, что пробиваться к нему придётся с боем. Он замахнулся, готовый нападать и защищаться, когда кто-то схватил его сзади за волосы и рванул на себя, вынуждая запрокинуть голову. В шею упёрлось остриё кинжала. Морен дёрнулся, готовый отсечь себе хвост вместе с чьей-то рукой, но услышал свистящий шёпот Дария у самого уха:

– Делай что велят!

Стиснув зубы и зажмурившись до боли, Морен затих, позволяя связать себя и увести.

Минувшее

До самой весны проработали они вдвоём. Стерпелись, но не смирились, тень неприязни преследовала всюду. Пичужка просто принял участь свою как долг, от которого не избавиться. Стал часа ждать, когда Скиталец решит окончательно, что устал, и на покой уйдёт, отпустив его в свободную жизнь. А пока древний проклятый обучал его справляться с силой, применять её на благо, испытывать на себе коренья и травы да рассчитывать удар, чтобы рубить, а не ломать кости. Предпринял он ещё попытку научить Пичужку сражаться не только на мечах, но и на руках, используя когти и силу, да понял вскоре, что, даже обратившись, ученик во сто крат его слабее, и бросил затею.

В очередном городе пришло прошение в Церковь: в деревне Сорочьей умирают новорождённые дети. Никто не убивал их, не похищал и не душил во сне, а ни один младенец за долгий срок не дожил до года. В последнее же время ещё и брюхатые бабы все как одна скинули. Скиталец прочёл грамоту, пришедшую от тамошнего епархия со слёзной мольбой о помощи, поднял взгляд на свещенника, что просьбу передал, и спросил сухо:

– А я тут при чём?

– То есть? – Епархий аж растерялся.

– Не проклятые это, раз дети в колыбели сами умирают. Нечисть бы их на куски порвала или с собой утащила. А это на мор похоже. Аекарь им нужен, а не я.

– Аекари были уж, никто не помог. Порча скорей, а значит, ведьмач или ведьма завелись. А это по твоей части.

– Не бывает ведьм и ведьмачей. Ежели и были – перевелись все. За триста лет ни одного не встретил.

– Вот, значит, и встретишь. – Епархий закипать начал, лицом побагровел. – Не упрямься! Мы что могли – всё сделали! Колдовство это, а с ним только такой, как ты, управиться может.

Скиталец глаза закатил, и тогда Пичужка влез в разговор, к нему обратился:

– Давай съездим. Вдруг правда нечисть? Просто новая, какую не встречали прежде. Пока не взглянем, всё равно не узнаем. Нам ведь без разницы, куда ехать.

– Ладно, – с удивительной лёгкостью согласился Скиталец. – Молитесь, чтоб это в самом деле ведьма была или нечисть какая чудная – их, в отличие от мора, можно мечом извести.

Деревня Сорочья, откуда пришло прошение, оказалась крепкой, добротной, среднего достатка, с хлебным полем под боком, которое как раз начали пахать и сеять, чтоб к лету взошло. С другой стороны от поселения высился пышный берёзовый лес. И Скиталец, и Пичужка сразу его приметили, ведь если нечисть не в деревне прячется, то, скорей всего, в нём. А на воротах при въезде встретили их галдящие сороки. То ли не поделили чего, то ли гости им не по нраву пришлись, но птицы следовали за ними, наблюдая издали, до самого жилья старосты.

– Не обращай внимания, – велел Скиталец, когда заметил, как Пичужка настороженно оглядывается на сорок. – Если они здесь прикормленные, то считают деревню своим домом. Вот и предупреждают местных, которые им как стая, о чужаках.

– Но мы же их не тронем.

– А ты им об этом скажи, – усмехнулся Скиталец. – Глядишь, отстанут. Но я бы не надеялся. Видел, сколько гнёзд у кромки леса? Это их село. А люди в нём так, пришлые. Как грызуны под боком.

Каждый встречный житель, завидев их, бросал свои дела и пялился, как на диковинку. Кто с любопытством, кто со страхом, кто с недоверием и злобой. Последнее Пичужка чаще у женщин ловил. Но приметил он их не поэтому, а из-за странных одежд. Если обычно девушки старались покраше и поярче наряд подобрать, то эти носили юбки, платки, ленты и вышивку только двух цветов: чёрного и белого, будто своим сорокам подражали.

Староста Агафий – низенький, пожилой, сгорбленный, но по-прежнему крепкий и коренастый – встретил их радушно, к столу пригласил, хлебом накормил. Предложил и соль, но тут же спохватился, извинился, попросил жену Авдотью убрать её со стола. Супруга его тоже была женщиной давно в летах: такая же низенькая, крепкая, широкая в бёдрах, загорелая, с толстой седой косой, в которой уж чёрные пряди стали редки. Глаза у ней были умными, настороженными, а вот у мужа – по-собачьи добрыми. Когда Скиталец спросил о детях в доме, староста покачал головой, не пряча улыбку.

– У нас уж внуки… должны быть. Да вот напасть такая, ну да вы знаете.

– А всё же хотел бы подробнее узнать. Из первых уст.

Агафий тяжело вздохнул.

– Дочери у нас, аж пятеро. Всех замуж выдали. Четверо по другим деревням да сёлам разъехались, а вот одна – старшая – здесь осталась. И только у ней детей нет. Как и у всех теперь в Сорочьей. Точней, детки, кто пяти лет старше, – они-то есть, бегают, живые, здоровенькие. Но все, кто позже родился, – умерли. Бабы теперь и старших за порог не пускают, над кроватками по ночами сидят, боятся, как бы и они не померли. Но напасть эта только младенчиков пока косит. Точнее, косила… в последний год и их уже нет. Либо не могут бабы понести, либо скидывают. Страшно стало.

– Пять лет уже? Почему только сейчас в Церковь обратились?

– Так они ж не сразу все померли. А так, потихоньку, по одному… Сначала, когда младенчик помер, никто и внимания не обратил. Много же их умирает, особенно по зиме. Ну помер и помер, погоревала баба да нового б родила. Затем второй, третий… Год тогда неурожайный выдался, поля наши спорынья поела. Ну мы и решили, что с голоду они, молока у матерей нет, тяжко. Всех малюток в ту зиму и весну потеряли, оплакали да и забыли. Житейское это дело, когда урожая нет. К осени вроде новые рождаться начали. Но тут они уж не сразу. За одним, как решили, мать не углядела, второй у печи угорел, третий с голоду опять же, молока не хватило… Кто-то сразу хилый родился, повитухи и не ждали, что проживут долго.