Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Не по-божески это – у матерей детей отнимать. А коли не божья тварь деяния такие злые творит, так, может, и не божьими методами бороться с ней нужно?

Скиталец вновь хмыкнул и на этот раз не промолчал:

– Знать бы ещё, который из богов за такое в ответе. А так дело говоришь, и не поспоришь.

– Думаешь, это из-за оберега? – спросил Пичужка у наставника, как только они на улице одни оказались.

– Нет, конечно! Никакая деревяшка, даже осиновая, силой такой не обладает. Но ей его либо по глупости дали, либо по злому умыслу. И ежели второе, сам понимаешь, совсем другой разговор.

Дарьи дома не оказалось, либо же им попросту никто не открыл. В запертые двери не стали ломиться, по другим дворам пошли. А когда вернулись к Агафию, Дарья, к их удивлению, уже там была – с матушкой беседу вела да с пирогами помогала.

Оказалась она чуть младше тридцати на вид. Чернявая, с толстой лоснящейся косой до талии. Лицом похожая на мать, но обделённая её пышностью. Да только не худоба портила красу её, а острый, колючий, как репей, взгляд, который словно искал, за что зацепиться и поддеть. Юбка на Дарье чёрная была, рубаху белую подпоясала она таким же чёрным поясом, вышитым светлой нитью. А на плечах лежала тонкая кружевная шаль, тёмная, как врановы перья. Увидав её с порога и встретившись с недобрым взглядом, Скиталец процедил сквозь зубы:

– Сорока.

Услышала та аль нет, а подбородок вздёрнула. Поднялась навстречу гостям и сразу же с обвинениями накинулась:

– Сама я к вам на разговор пришла. Видела я, как вы по дворам ходите, расспрашиваете, лезете в подпол даже там, где вас не звали. Зачем баб моих пугаете? А ежели кто из них со страху скинет? Вы о том подумали?! Намеренно вы дождались, когда мужики все в поле уйдут. А раз так, вы либо умом скупы и не понимаете, как сильно людей пугаете, либо со злым умыслом по девкам моим пошли, когда они одни и постоять за себя не могут.

– Дура суеверная! – выплюнул Скиталец.

Авдотья в ужасе рот ладонью прикрыла, уставилась сначала на него, затем на Пичужку, безмолвно моля о помощи. А тот и сам от такой открытой неприязни, со стороны обоих причём, растерялся. Незаметно шагнул наставнику за спину, чтобы в случае чего удержать его, хоть на время. Но Дарья не дрогнула, не показала страху, только руки на груди сложила. Речь её быстрой была и жалила, точно змеиный укус.

– Отцу говорила, теперь и вам в лицо скажу: не нужна нам помощь ваша! Девкам моим лекарь хороший нужен, покой, еды вдоволь и крепкий сон. А сказки про нечисть, порчу и ведьм их пугают только, оттого и теряют детей, изведя себя со страху! От отца моего вреда больше, чем пользы. Он не только масла в огонь подливает, соглашаясь с теми, кто на порчу грешит, так ещё и нечистого позвал! Будто мало они натерпелись! А вы, – она обвиняюще ткнула пальцем в Скитальца, – коли не дурак, так сами уедете. Ежели останетесь, обещаю, ни одна девка вас в дом свой не пустит больше. Нечего мужику по бабам ходить, когда они одни в доме, да ещё и такому, как вы.

– Больно ты ретивая, – прорычал тот в ответ, по капле, с каждым её словом теряя остатки человеческого.

А всё же держался пока, видать, даже он не мог женщину ударить. Пичужка, по крайней мере, не припоминал такого.

– А это мне как объяснишь?

Он достал из кармана и положил перед ней на стол деревянную подвеску Роженицы. Авдотья недоумённо уставилась на дочь, опустив руки от лица. Похоже, она впервые эту фигурку видела. Но Дарья и здесь не дрогнула.

– Что вам неясно?

– Откуда у тебя символ этот? Зачем над кроватью велела повесить?

– Оберег. Роженица. Бабка мне рассказывала, что таких в прежние времена у постели вешали, ежели кто родить должен, чтобы роды благополучно прошли. Она же и поведала, как оберег тот выглядел. Сама я его сделала, чтобы успокоить. Верят девки, что помогает это, и боятся меньше. А мне главное, чтоб они спокойны были.

– Значит, уверяешь, что силы в нём нет?

Дарья прямо в глаза ему посмотрела и прошипела, словно угли ошпаренные:

– Уличить меня хотите, что в Старых богов верую и силой их наделяю? Так не выйдет.

– Как же вы меня задрали! Чихать я хотел на то, в каких богов вы веруете! Да хоть во славу Мокоши коров режьте, лишь бы себе и людям не вредили!

Наорав на неё, он развернулся резко и направился прочь из дома. Пичужка только и успел, что в сторону отпрыгнуть, дабы на пути у него не встать, как Скиталец ударил кулаком по дверному косяку, разломав его в щепки. И ушёл, не сказав никому куда. Видать, хотел пар выпустить, да не здесь. Как стихли шаги его, Пичужка вздохнул и устало глянул на хозяйку.

– Я починю.

Дарья, остыв немного, опустилась на лавку. В глазах её всё ещё искры пылали, губы стиснуты были, и руки, пирожки лепившие, двигались прытко и дёргано. Но Пичужка всё же заговорил с ней, стараясь придать голосу как можно больше мягкости:

– Он сказал, оберег этот неправильно сделан. Поза не та. От него такого вред один.

– Не знала я о том, – ответила Дарья резко, даже не взглянув на него. Но затем расслабила плечи, повернулась всё же, заговорила ласковей: – Не сказал он никому, что вредить такой оберег должен?

– Нет. Только то, что Роженица не так выглядит.

Она вздохнула с явным облегчением.

– Хорошо. Пусть так. Не пугал лишь бы, и на том спасибо. – Она покачала головой и вдруг в упор уставилась на него. – А ты кто такой?

Не зная, какую правду сказать, Пичужка оторвал по кусочку от каждой.

– Сирота из Церкви. Он учит меня на проклятых охотиться.

– Чёрная работёнка, – хмыкнула Дарья. – Не для такого, как ты. Даже жаль тебя.

Пичужка ощутил горькую обиду. На сколько он выглядел сейчас? Наверное, лет на пятнадцать, учитывая невысокий рост и щуплое сложение. Да, мышцы после стольких лет окрепли и стали как жгуты, но ширины в плечах и груди недоставало. Его никто не воспринимал всерьёз, порой даже не замечали, покуда рядом Скиталец стоял. Он же терялся в тени его: молчаливый, неприметный, тщедушный мальчишка, о котором забывали тут же, стоило ему уйти. Прежде хоть бинты внимание привлекали, пробуждая любопытство, а