Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Что ела, дура?!

Вроде орал на неё, ругался, но Пичужка видел, что не со зла он, а от тревоги и бессилия. Но муж Прасковьи всё равно потребовал:

– Полегче!

Он был такой же мокрый, как и жена его, до самых пят. Оба дрожали: и от холода, и от пережитого страха. Несчастная едва губами шевелить могла, стараясь на вопрос ответить, да упомнить ничего не выходило. Вновь слёзы по щекам побежали, но теперь уже тихие.

– Д-да в-всё к-как… в-всегд-да… В-в печи гор-ршоч-чек.

Она ещё и вымолвить ничего не успела, а Пичужка сразу же после вопроса наставника начал печь обыскивать. Всё, что с ужина осталось, на стол вывалил, даже краюху хлеба. В сенях к тому часу соседи столпились, с порога в горницу заглядывали, зыркали с любопытством. Скиталец скосил на них горящий взгляд, грозно рявкнул:

– С хера ли уши греете?! Пошли вон!

И те разбрелись неохотно. Но успел Пичужка приметить в толпе вечно всем недовольную Дарью. Подивился ещё, что и она не стала спорить да к подруге рваться. Решил тогда, что, видно, и у неё ум есть, а не одно лишь упрямство.

Муж усадил плачущую Прасковью на лавку, полотенцем её укутал. То короткое было, тонкое, едва плечи прикрывало, да ничего другого поблизости не нашлось, а оставлять её одну, похоже, боязно было. Скиталец с Пичужкой всю найденную еду обнюхали, сами попробовали, в каждый горшок залезли. Искали посторонний привкус да запах трав или другой какой ядовитой напасти. Но ничего.

– А объедки с ужина где?

– Свиньям отдал, – ответил муж Прасковьи.

– Утром проверь, – велел Скиталец Пичужке. – Если издохнут свиньи, значит, точно яд.

– А нам что делать? – спросил обессиленный хозяин, крепко прижимая к себе Прасковью, что никак не могла успокоиться.

– Я к вам знахарку отправлю – прямо сейчас из постели подниму и сюда пну. Уложи её пока и не смей отходить, следи, чтоб снова бредить не начала. Нужно будет – к кровати привяжи. Остальное мы сами сделаем.

Тот кивнул, поднял покорную Прасковью, пустыми глазами в никуда смотрящую, и в спальню увёл. А Скиталец, как и обещал, отправился за местной знахаркой. Воротился с ней, и пока она Прасковью выхаживала, Пичужка рассказал ему обо всём, что ночью произошло.

Прасковья слегла, с постели утром не встала. Муж от неё ни на шаг не отходил, выкармливал с ложечки. Пичужка еду у соседей взял, ибо всё, что в доме нашли, – выкинули от греха подальше. Знахарка сказала, однако, что Прасковья больше душой, чем телом мается, ибо жар, который у неё в ночи случился, уже к утру спал. Но лежать ей полезно, поэтому пусть лучше так.

– Крепкая она баба, – похвалила пожилая знахарка. – Или упрямая. Другая уже б скинула, да и сама Богу душу отдала, а эта держится. Так что теперь уж не помрёт. Пусть отдыхает да сил набирается – ей сейчас это главное.

Свиньи же ни к утру, ни к обеду, ни к вечеру так и не подохли. Да и никто другой в доме дурно себя не почувствовал, хотя ели все одно и то же. И Скиталец тем до бешенства недоволен был, что не смогли поймать виновного за руку.

– Знаю же, что из здешних кто-то, – рычал он, пылая алым взором. – Рядом эта тварь ходит, в окна заглядывает, всё обо всех знает. В глаза лжёт и умом своим упивается, что перехитрить вышло. Паскуда.

– Я, кажется, знаю, кто это может быть, – несмело озвучил Пичужка терзавшую его всю ночь мысль. – Но доказательств нет.

– Судить не нам, а людям, так что доказательства добыть придётся. Потребуется, так из-под земли достать, как тех младенцев. И кто же это, по-твоему?

Но Пичужка головой замотал, не желая признаваться. Боялся, что, поддавшись гневу, Скиталец головы рубить начнёт, не разобравшись. Тот сощурился, взглядом ученика обжёг, но спорить, к удивлению его, не стал.

– И какие твои предложения?

– Я сам прослежу и попробую доказательства добыть. Подсмотрю, подслушаю. Хочу точно уверен быть.

– Ну, дерзай, – одобрил Скиталец с неохотой.

Вновь разошлись, каждый по своим делам. Лишь заметил Пичужка, что в этот раз наставник его не к лесу или за околицу пошёл, а по дворам. Слонялся, как пёс беспризорный, да людей пугал, не привыкших к глазам его.

Много людей Прасковью в тот день навестило: и подруги, и соседи захаживали, о здоровье её справлялись. Но никого хозяин не пустил, гостинцы из вежливости одной принял. А после всё выкинул. От тревоги за жену и сам он на покойника похож стал: сгорбился, посерел, вялым и отстранённым сделался. И Пичужка на себя хозяйство взял, чтоб хоть немного облегчить его долю.

В ту ночь он, как обычно, в сенях дремал, так и не научившись крепким сном спать. А уж после того, что давеча с Прасковьей приключилось, и вовсе для отдыха только глаза прикрыл. Оттого шорохи во дворе сразу услышал. Вскакивать и осторожничать не стал – то и ёж пробраться мог и в кустах шуршать, – но глаза распахнул, прислушался. И тут в дверь постучали: тихонько совсем, хозяев таким не поднять. А вот он вскочил, подобрался к двери и сразу распахнул её, надеясь гостя врасплох застать.

Так оно и вышло. На пороге стояла Алеська и аж подпрыгнула от испуга, когда отворилась перед нею дверь. Босая, в одной рубахе ночной, поверх которой тулуп накинула, явно с отцовского плеча – тонула она в нём. Коса растрёпана, и по всему выходило, только что из постели девка вылезла. А сама бледнющая, и глаза выпучены – напугал её Пичужка, как не вскрикнула ещё от ужаса. А тот насупился и спросил без приветствий:

– Чего это ты?

– К тебе пришла. Поговорить хотела, – ответила она шёпотом.

Пичужка огляделся: не видел ли кто из соседей её, не приоткрыты ли где ставни, не мелькнёт ли чей лик в окне. Но ночь темна была, луна из-за облаков редко показывалась. Прикинув, что для девки незамужней позорней может быть, Пичужка схватил её за локоть и втянул в сени, быстро дверь захлопнул.

У Алеськи дыхание перехватило: то ли от возмущения, то ли от страха. Но, увидев, как дрожит она, решил Пичужка, что всё же второе.

– О чём разговор?

– Как там Прасковья? – шепнула она, глотая воздух искусанными и оттого ещё более пухлыми губами.

Но Пичужка настолько не ждал именно этого вопроса, что растерялся на миг. За этим она могла и средь бела дня прийти, подруга всё же, никто бы её не выгнал. Явно в другом дело.

– Жива. Жар