Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Люди судят?! Люди уже вынесли свой вердикт, когда за тварь эту сучью вступились! Судей можно обмануть или купить, а денег у них вдоволь! Одна лишь смерть неподкупна, вот пусть боги и решают, виновна она или нет.

– Смерть – это конец! Она ведь жива ещё и не обратилась даже, а значит, есть у ней шанс на искупление!

– Искупление?! Она того не заслуживает!

– Но это не тебе решать!

Терпение Скитальца иссякло, и он опять занёс меч, махнул им в сторону Пичужки. Может, напугать хотел, но тот принял бой, опять защитил Дарью. Скиталец рассвирепел и атаковал снова, теперь уже всерьёз и в полную силу. Не ранить его пытался, а просто выбить оружие и добраться до Дарьи, но Пичужка защищал её и каждый замах на себя принимал. Руки болью отзывались, мышцы ныли под силой чужих ударов, задыхаться он начал куда раньше, чем наставник. Неравный был бой, и Пичужка понимал: ему ни в жизнь не победить. Но когда меч таки выбили из рук, он юркнул под клинок Скитальца, выхватил из-за пояса подаренный им нож и полоснул наставника по предплечью, разрезая жилы. Тот взревел, оружие выронил. Второй рукой схватил Пичужку за шиворот, дёрнул на себя и снова коленом под дых ударил. Тот хоть и закашлялся, но в этот раз не сдался телу – схватил висящий на поясе Скитальца топор и, когда отшвырнул его наставник, утянул за собой.

Скиталец замер на миг и глянул на мальчишку, с удивлением осознав, что его и второго оружия лишили. А тот перекатился, на колени встал, откашлялся и выбросил топор куда подальше. Опалил противника красными глазами, стиснул кинжал покрепче и снова кинулся. Мелкий зверёк против разъярённого волка. Скиталец сорвал маску, оскалился. Люди охнули, кто-то вскрикнул от ужаса. А двое проклятых сцепились и драли друг друга уже когтями и клыками. Точнее, это Скиталец Пичужку кусал, хватал за рубаху, пытался поймать или подмять под себя, чтобы успокоить. А тот отбивался локтями, рвал одежду на себе, чтоб не удержали, хорьком скакал вокруг и ножом жалил. Неглубоко – дотянуться не мог, – скорее просто царапал и злил. И довёл наставника до такого бешенства, что наверняка знал: поймает – прибьёт. Свернёт шею, как курёнку, или на части порвёт. Поэтому уже не за чужую, а за свою жизнь бился.

Скиталец не заметил в пылу драки, что жалит нож больнее, чем обычное железо. Но осознал, что выдохся скорее, чем должно бы, словно отнимало у него что-то силы. А когда сообразил, уже поздно стало – Пичужка извернулся, юркнул под руку, а он и не успел схватить. И тот всадил нож ему в бочину по самую рукоять.

Скиталец отступил, тяжело дыша. Пичужка за ним не последовал, злосчастный нож так и остался в руке его. Он тоже тяжело дышал, кровь стекала из рассечённой брови. Да и сам он был весь в царапинах, синяках и ссадинах. Скиталец же глянул на свой кровоточащий бок, до конца не веря, что воспитанник всадил в него нож. Рану жгло сильнее, чем могло бы. И тут его осенило.

– Ты чем оружие смазал?..

– Волчий корень. – Пичужка сплюнул кровавую слюну и утёр губы.

– За волколака меня принял, значит? И ведь не сегодня смазал, готовился, да?

Пичужка промолчал. Хотел кивнуть было, да не решился, а Скиталец и сам всё понял. Оскалился, из пасти раздался горький смешок. Он развернулся и пошёл прочь. Только топор подобрал, прежде чем скрыться в ночной темени. Раны ушёл зализывать.

Поняв, что всё позади, Пичужка рухнул, обессиленный, на землю. Дышал он загнанно и сипло, бок болел, видать, в стычке повредил ему наставник одно или два ребра. Запоздало вспомнив о людях вокруг, он огляделся и увидел страх на лицах притихшей толпы. На него смотрели как на опасного зверя, а не на человека. Авдотья подняла Дарью с земли, спешно в дом увела, подальше от всех. Агафий поспешил за ними. Остальные тоже начали потихоньку расходиться, ведь закончилось представление для зевак. Пичужка ранен был, но никто не посчитал нужным ему помочь.

«Точно, – сообразил он слишком поздно. – Они же теперь видят, что я тоже проклятый».

И всё же одна фигурка отделилась от людей. Прасковья вырвалась из рук мужа, что пытался удержать её, и решительно направилась к Пичужке. Уже успела она, пока другие расходились, и тряпицы свежие из дома принести, и ведро, наполненное на треть колодезной водой. На глазах у изумлённых соседей Прасковья присела перед Пичужкой на корточки, промокнула тряпицу и принялась промывать его раны. А тот так растерялся, что даже не сразу воспротивился.

– Ты зачем это?.. – удивился он смущённо, морщась и пытаясь вывернуться, пока она бровь ему протирала. – Не поняла, что ли? Я ведь проклят.

– А плевать! Лицо у тебя всё ещё доброе. А теперь вижу, что и сердце тоже. Как звать тебя? Сын родится, так же назову.

– Н-не стоит.

Пичужка вконец смутился и попытался отобрать у неё тряпку, чтобы самому ранами заняться. А сам глядел на Прасковью, и сердце от тоски сжималось: постарела она за эти дни, лет десять прибавила, не меньше.

И тут, к их общему удивлению, к ним присоединилась Алеська – взялась раны перевязывать. Но взгляд поднять на Пичужку не решалась, а всё же, почувствовав, как тот смотрит на неё пристально, тихо молвила:

– Спасибо, что не оставили нас с бедой нашей. Ежели будут Дарью судить, обещаю, расскажу им всё как на духу, как вам! Ничего не утаю! И ребёнка я тоже оставить решила… Не могу его сгубить. Поняла, пока под сердцем носила, что пусть тяжёлое оно, а всё же счастье.

Но Пичужка не мог порадоваться за неё или проникнуться её признанием. Ибо понимал, что больше не сможет смотреть на Алеську так, как прежде. Смыло для него красу её, а нутро, открывшееся взору, оказалось не столь приглядно.

Текущее

Ирис не сразу сообразил, что ведут его по тёмным и тесным коридорам для служек, потому и не попалось на пути ни одного человека, к которому он за помощью обратиться смог бы. А если б и встретил, то стал бы? Дарий велел спокойным быть и делать, что говорят, тогда, мол, и к сестре отведут, и целым останется. А он уже, как обещал, придумает вместе с Мореном, как их вызволить. Но всё это было до того, как Скиталец на подмостки