Божественные проповеди - Анастасия Князь

вскочил и против архиерея выступил. Входило ли это в план Дария? Ирис сомневался. Сейчас ему казалось дуростью, что он вообще Охотника послушался, даже если тому доверял Каен, а последнему – Морен. Но вдруг любой из них ошибся? Да только хорошие мысли всегда опосля приходят, и Ирис о том подумал, лишь когда увидел, как Морена окружают на глазах у толпы. Тогда и сбежать захотелось, вырваться, спрятаться от греха подальше, но уже вели его под руки в храм.

Оказавшись внутри, Ирис поначалу старался запомнить каждый поворот, чтобы затем, ежели возможность представится, тем же путём бежать. Но после очередной лестницы понял всю тщетность затеи. Да и временами Охотники, что тащили его, отпирали и запирали двери, отрезая пролёты и коридоры. Зная дорогу, и то заблудишься запросто. И Ирис невольно поражался размерам Золочёного храма, что возвышался над городом.

Но, миновав очередную отпертую дверь, оказался он в жилых палатах с незатейливой росписью на потолке и стенах. Ирис вовсю головой завертел, желая получше разглядеть орнаменты, изображающие сюжеты Золотого писания. Многие он узнавал, ибо слышал истории эти от матушки и отца. Другие казались незнакомыми, а порой и вовсе жуткими. Он был бы и рад рассмотреть их ближе, да Охотники шли быстро и подгоняли его, тащили за собой, сжимая плечо до боли. Ирис кривился, но молчал, старался послушным быть. Всё, лишь бы Астру дали увидеть. А там уж придумают что-нибудь, даже без чужой помощи.

Тревогу за Морена он в себе глушил. Успокаивался, прокручивая в голове снова и снова: «Не убьют же они его на глазах у толпы. Да и зачем его убивать, если меня уже схватили? Не отпустят сами, так уговорить попробую».

Пред ними распахнулись очередные, двустворчатые, двери, и Ириса втолкнули внутрь одного. Замок за его спиной не щёлкнул, запирать не стали, но он уверен был: Охотники останутся стоять на страже на случай, если решит сбежать. Ирис завертел головой, осматривая помещение, да так и дёрнулся от испуга, встретившись взглядом с самим архиереем, сидящим за столом.

Его привели в просторную, светлую из-за арочных окон комнату с низким потолком, в которой, судя по всему, архиерей принимал гостей и решал участь паствы. Рабочий стол был завален бумагами, грамотами, писчими принадлежностями и свитками. Полки за спиной служителя Церкви ломились от ветхих рукописных книг. Вдоль стен и под оконницами, украшенными расписной слюдой, стояли обитые мягким войлоком лавки. Ещё одна неприметная дверь вела, скорей всего, в келью, и, в общем-то, всё. Ничего другого, кроме железных напольных подсвечников, здесь не было. Вопреки слухам и домыслам, архиерей не окружал себя роскошью. Ирис глядел на него, боясь отвести взгляд, словно кролик перед лисой, а тот рассматривал его, сложив локти на стол и сцепив пальцы под носом.

Даже пока Родион сидел, не ускользало от внимания, насколько он высокий. А взор его казался таким пристальным и цепким, точно он душу его наизнанку вывернул и изучал, подмечая самую незначительную мелочь. Но что хуже – взвешивал, оценку давал. Ирис сглотнул, усилием воли постарался унять колотящееся от волнения сердце и сказал первое, что на ум пришло:

– Я не проклятый. Вы ошиблись.

– Я знаю. Лишь дураки несведущие могли в эту сказку поверить.

Ирису показалось, он получил под дых – дыхание оборвалось на миг, глаза сами собой распахнулись. Архиерей говорил спокойно и тихо, из-за чего приходилось напрягать слух и всё внимание своё, чтобы не упустить сказанного. Но вместе с тем изъяснялся столь твёрдо, чётко и ясно, что не оставалось сомнений в услышанном. В каждом слове его ощущался вес. Ирис сглотнул снова, стараясь собрать себя, растерянного, по кусочкам, и спросил:

– Тогда зачем я вам?

– Терпение. Я всё объясню в свой час.

– Где Астра?!

Ирис потерял терпение – тревога заглушила и здравый смысл, и страх перед этим человеком. Но архиерей словно вовсе не заметил его выпада.

– Её здесь нет. Встретитесь вы или нет – зависит от твоих решений.

– А Морен? Что вы с ним сделали?

– Пока ничего. Его участь – не твоя забота.

– Зачем вы старика сожгли?..

Ирис уже понял, что расскажет ему архиерей лишь то, что сам посчитает нужным. Но всё равно старался получить хотя бы крохи информации.

– В назидание. В наказание. И чтобы вас выманить.

– Я не понимаю…

Архиерей едва слышно хмыкнул. Расцепил пальцы, медленно поднялся и вышел из-за стола.

– Радимир был предателем, который пошёл против Единой Церкви. Грехи эти ещё можно было простить, если бы он покаялся. Но до последнего вздоха он утверждал, что только его вера и его трактовка учения божьего – истинные. А это уже гордыня и более тяжкий грех. Таким не место в стенах Церкви, ибо ослепший пастух ведёт паству лишь во тьму.

– Вы могли изгнать его или сана лишить. Убивать-то зачем?

– Чтобы другим, кто за ним следовал, ясно стало, по какому пути и к какому итогу он их вёл. Но главная цель иная: разделить вас, вынудив Скитальца показать себя и оставить тебя без защиты. Не так много людей в этом мире, к кому мальчишка привязан сердцем, и так уж вышло, что Радимир был одним из них.

Ирис понятия не имел, сколько Морену на самом деле лет, – лишь предположить мог, сколько исполнилось, когда обратился. Но всё равно пренебрежительное «мальчишка» резануло слух.

Он хотел ещё о многом спросить, но донёсся из коридора стук каблуков. Что могла забыть женщина в святой обители, где служат одни мужчины? Да не просто женщина, а настоящая барыня, судя по обувке. Но ответ пришёл очень скоро, как только распахнулись двери и в комнату вошла царица.

Ирис видел её впервые, но не узнать её невозможно было. Вышитое золотом платье из тёмно-зелёной парчи. Нежнейший шёлковый платок и богато украшенный каменьями и жемчугом кокошник, а в тон ему – перламутровые бусы в несколько рядов на груди. Ирис аж рот раскрыл, поражённый её красой: невысокая, миловидная, хрупкая, что бросалось в глаза даже под слоями драгоценностей и тканей. Тёмные глаза её были большими, как у ребёнка, губы и брови – яркими, кожа – белоснежной, а на щеках алел румянец. Но Ирис даже не мог сказать сходу, сколько ей лет: то ли шестнадцать, то ли далеко за двадцать. И больше склонялся ко второму, уж слишком уверенно, величественно и царственно держала она себя. И всё это несмотря на большой, выпирающий из-под юбок живот, ясно дающий понять, что она на сносях.

Когда царица вошла, створки дверей закрылись за её спиной.