Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Сожалею, – повторил узник с глубокой печалью. – За что вас так?

– Это… сложно объяснить. Если бы ты мог видеть, то сразу бы понял.

– Она говорила, вы не похожи на других. Так же как и я.

Ирису показалось, что слова эти прозвучали приговором. Хотелось оспорить, что он ещё не стал проклятым, но Ирис сам же себя и осёк. Морен говорил когда-то, что нет разницы между людьми и ими, что у всех одно нутро и суть общая. Произнёс он это как упрёк, чтобы доказать, сколь ужасны чудовища с чёрной кровью. Но Ирис лишь позже осознал, что у этой истины есть и обратная сторона.

Не все проклятые опасны и желают людям зла. Нельзя было поверить в это, узнав одного из них так близко.

– Она тоже красноглазой была? – спросила Снежа.

Ирис кивнул, боясь отчего-то взглянуть на неё, и задал главный мучивший его вопрос:

– Что с ней стало?

Узник долго молчал, и Ирис решил уже, что не услышит ответа. Да и так ли сильно желал узнать он, как она обратилась? Почему – и так уже знал, по обрывкам разговоров догадался. Хотя лучше бы остался в неведении.

– Ей плохо здесь было, – всё же заговорил узник. – Кричала часто, и кровью пахло… Потом затихла. Я думал, рассудком помутилась или ушла тихо, от голода, может, ибо мне она не отвечала больше. Но когда стражники вернулись, кричать стали уже они. Да только их больше, сильно больше. Обратилась она, вот им и пришлось от неё избавиться. Потом появилась Снежа, а там и ты.

Ирис быстро пожалел о своём рвении до истины добраться. Что дала она ему, кроме ноющей боли в груди и закипающей ярости в жилах?

– Мне очень жаль, – молвила поникшая Снежа.

Ирис взглянул на неё: тонкую, лохматую, большеглазую. Астра в её годы такой же была, только носик ровный, а не вздёрнутый. И брови у ней гуще были, но глаза столь же светлые, как рассветное небо: красный и лазурный по краям радужки.

Сестру он уже не спасёт. И никогда ни себя, ни других за смерть её не простит. Но эту девочку он спасти может.

Ирис не собирался задерживаться здесь надолго. Пусть всё пошло через срамное место, снаружи ещё оставался Дарий, и, быть может, Морен сумеет отбиться. Ирис верил в них больше, чем в себя, но и просто сидеть и ждать не собирался. Если у него получится выбраться самому, он и им задачу облегчит.

«Когда тебя схватят, то уведут к сестре и запрут там же, где и её. Это самый быстрый и лёгкий способ её найти», – шепнул ему Дарий тогда на площади, предлагая свой план.

И оказался прав – Ирис нашёл сестру. Только смысла в том уже не было… Но он многое выведал и теперь обязан выбраться, чтобы рассказать обо всём и других спасти. Мысль эта помогала держаться и не тонуть в мрачных, гнетущих думах, словно опора в вязком болоте.

Он не маленькая звонкая девчушка, а рослый, в меру крепкий юноша и сумеет дать отпор. С ним столь же легко, как с Астрой, сладить не выйдет. Да и уроки Морена ещё свежи в памяти, и даже без меча Ирис знает теперь, куда следует бить, чтобы больнее сделать, или как извернуться, чтобы из хватки вырваться. Он обязательно придумает что-нибудь, нужно только время.

– А тебя почему не убили? – обратился он к проклятому в цепях, видя в нём теперь уже союзника.

– Не знаю. Быть может, отец не даёт. Он мне велел смиренным быть: делать, что скажут, не противиться и не перечить. Гнева не выказывать. Тогда, сказал, отпустят и боли причинят меньше. Доказать лишь нужно, что человек я больше, чем зверь.

Лицо Ириса вытянулось от удивления. Ему очень хотелось спросить имя, но он не был уверен, что оно скажет ему о чём-то. Не мог же сам архиерей быть проклятому папенькой? Хотя это многое бы объяснило, кроме оков и клетки. Или, говоря об отце, он не имел в виду кого-то кровного? Ведь ко всем служителям Единой Церкви обращались так.

– Отец?.. – всё же переспросил он.

– Отец Радим. Он меня вырастил, я с ним приехал.

Ирис похолодел. Сказать ли ему правду? Но какую? И что в действительности с отцом Радимом стало? Он был на площади, когда тот горел, слышал крики, от которых замирало сердце. Видел, как Морен снял его с деревянного колеса и на архиерея кинулся. Но умер ли отец Радим или его успели спасти – так доподлинно и не узнал.

Собственная глухая боль, поселившаяся в сердце после известия о смерти сестры, пробудилась вновь, и он решил повременить и не терзать узника.

– А тебя самого как зовут?

– Гореслав.

– Я Ирис. И раз уж мы теперь знакомы, давайте вместе думать, как нам выбраться.

Минувшее

Сорочью покинули они ещё до рассвета. Скиталец со всеми вещами и лошадьми ждал Пичужку на окраине берёзового леса. Когда воспитанник пришёл к нему, он ни слова не сказал, бросил ему поводья, развернул коня и тронулся с места. Пичужке оставалось лишь последовать за ним. И пусть встало меж ними промёрзлое, тягостное и давящее отчуждение, с виду всё осталось по-прежнему. Зализать раны Скиталец должен был уже к утру, а Пичужка по-прежнему считал, что прав был, за людей вступившись. Поэтому отмахивался, как от щиплющего глаза дыма, когда чувство вины покусывало.

А спустя тройку дней встали они лагерем у реки. Коней напоили да решили: покуда тепло, надобно вещи постирать и самим искупаться. Скиталец, когда одежду снимал, в целом на человека лишь издали походил. Вроде тело таким же было, а вместе с тем не покидало зудящее ощущение: что-то в нём не то. Неестественно сильно бугрились мышцы и выступали вены, кожа обтягивала их, как сухая плёнка или бычий пузырь. Выпирали через неё рёбра, позвонки, лопатки, локти. А шерстью не покрылся.

За лета минувшие Пичужка видел его не раз, но тут ужаснулся, стоило Скитальцу рубашку снять. По предплечью его до самого сгиба тянулся свежий почерневший шрам, как раз в том месте, где Пичужка руку ему вспорол, чтобы меч выбить. Разбухла плохо затянувшаяся рана, и ветвились под кожей потемневшие прожилки. Будто зараза какая присосалась к нему и кровь пила. Мелкие порезы тоже не зажили, хотя исчезнуть должны были в тот же час, а выглядели так, словно их недавно оставили и они только-только