Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Я заблуждался, – продолжил Скиталец, почти ослепну в от боли. – Быть может, прав Радим и не порок Проклятье пробуждает, а иное что-то… Как ни силился я сердце твоё очерствить и выжечь, не получилось у меня. Думал, раз обратить тебя сумел, то и в тебе гнильё сидит. Иначе б не вышло… Да лишь потом, дурак старый, осознал, как ошибся.

Пичужка дыхание затаил. Ждал отчего-то, что наставник сейчас прощения попросит за то, что сделал его таким, за то, что жизнь его отнял.

Но Скиталец не попросил. До самой смерти, видать, считал, что поступил правильно. О чём и сказал ему, с усилием руку подняв и вцепившись в ворот его рубахи, чтоб отстраниться не сумел:

– В тебе добро есть. То, что я утратил давным-давно. В нём сила твоя и слабость, лекарство от Проклятья. Люди будут пытаться чудовище из тебя сделать – не поддавайся им. Сбереги этот дар, иначе кончишь как я. А людям ты нужен. Если не ради себя, то ради них жить должен.

– Тебе не обязательно умирать.

– Нет. Я устал.

Слова давались ему с тяжким усилием. Пальцы разжались, Скиталец выпустил ворот рубахи воспитанника и протянул ему свой меч. Рукоятью вперёд, обнажённый, всё ещё в крови убитого волколака. Пичужка принял его, даже на ноги встал. Но поднять оружие не решался – огромный, не по его руке, клинок тяжелил кисть, тянул плечи к земле.

«Может, лучше топор взять?» – подумал Пичужка бегло, но тут же отказался от этой затеи. Не умел он с ним обращаться и мог ошибку допустить, причинить ещё больше боли. И, оттягивая тяжкий миг, протёр лезвие от крови, хотя бы так выказывая уважение наставнику.

– Морен, – позвал его вдруг Скиталец, заставив оцепенеть.

Он никогда не звал его так, и все эти годы воспитанник уверен был, что имени его Скиталец и не знает. Ведь не спрашивал ни разу, всегда Пичужкой кликал. И если б не отец Радим – единственный, кто обращался к нему по оному, – давно бы и сам позабыл, как мать его нарекла.

«Наверное, от Радима и узнал».

– Имя у тебя дурное. – Скиталец смешок выдавил, словно оправдаться хотел. – В мои времена говорили, что оно смерть кличет. А теперь думаю: и в самом деле Морена бережёт тебя… А значит, правильный я выбор сделал.

– Потому что живучий?

– Нет… Потому что и после смерти – своей и бесчисленного множества чужих – живым остаёшься. А я давно уж мёртв. Мёртвого убить – не зазорно, греха в том нет. Так что не сомневайся.

– Всё сказал, что хотел?

– Да. Теперь – да.

И Морен поднял меч, сжал рукоять до побелевших пальцев. Боялся, что выдаст его дрожь в руках и удар неверным выйдет.

– Можешь закрыть глаза, мальчик. Только не промахнись.

До последнего оберегал его наставник как умел. Но Морен не закрыл глаза.

Он похоронил Скитальца там же, под осиной, у которой убил его. Но перед этим снял с тела плащ и шляпу, которые тот носил. Не по его плечу оказалась одёжка, но Морен всё равно намерен был дело чужое продолжить, поэтому и забрал вещи, по которым простой люд Скитальца издали узнавал. С ним же захоронил и топор его, так и не узнав, чем ценен тот был для наставника. А вместо камня могильного или палки вонзил в свежий холм меч, коим и отправил того на покой.

Оставшись один, первым делом подался в Берест – считал, что обязан немногим друзьям его сообщить, как умер Скиталец. Вакула – поседевший уже, изрытый морщинами, но всё ещё крепкий телом и верный делу своему, – узнав обо всём, долго головой качал.

– Н-да… Что ж, может, и к лучшему оно. Пусть отдохнёт. Сам-то что намерен делать?

– Плащ его надену, за маской лицо скрою. Глядишь, никто и не узнает, что нет его больше.

– Ты – не он. – И явный упрёк звучал в словах Вакулы, обидевший Морена до глубины души. – И, даст Бог, другого такого никогда не будет. Но ежели хочешь дело его продолжить – помогу.

Он же и доспех ему выковал: добротный, крепкий и удобный. Не хотел Морен, как наставник его, раны на-живую сносить – хоть убить его они и не могли, а всё же отупляла боль. Но сломался доспех в первой же стычке, а после он с десяток деревень обошёл, пытаясь сыскать кузнеца, который возьмётся починить такое чудо. В итоге рукой махнул и принялся думать, как из подручных средств защиту сделать, чтобы в любом захолустье любой криворукий кузнец подлатать смог. Так и собрал себе самодельный доспех, железные пластины нашив на куртку. Позже ещё и поля у шляпы подшил, ибо опытным путём выяснил, что неудобно ему в ней, обзор закрывает. Скиталец с её помощью красные глаза от людей прятал, а у него не столь уж и часто они алым вспыхивали.

Ещё пару лет понадобилось Морену, чтоб приноровиться. Единая Церковь помогала, щедро осыпала дарами и поручениями. А там и с колдуном-учёным дружбу завёл, ещё легче стало. Затем, окрепнув и почувствовав хоть какую-то уверенность в себе и своих силах, он распрощался на время с Радимом и Вакулой и отправился в те края, где они со Скитальцем никогда не были. И где его, мальчишку, никто не знал. А воротился лишь полтора десятка лет спустя, когда те, кто видел Скитальца своими глазами, на покой ушли или позабыли, как он выглядел.

Текущее

Ударил церковный колокол, вторили ему остальные, зазвенели мелодичным хором, созывая людей на вечерню. Уже и отпели они своё, а Ирис всё расхаживал по камере, пытаясь придумать, как ему ключи раздобыть. Архиерей велел сберечь его, а значит, если он прикинется, что откусил себе язык, умереть так просто ему не дадут, тут же на помощь кинутся. А ему только того и надо, чтобы клетку открыли и близко подошли. Но как пустить себе кровь и наполнить ею рот? Сломать нос о стену? Так сразу заметят, что течёт именно из носа, а не изо рта. Выбить зуб? Он не был уверен, что сможет. В самом деле надкусить себе язык? А если перестарается и не сумеет остановить кровь? Рисковать так глупо не хотелось. И, как назло, ничего из вещей ему не оставили, кроме тряпок. Выходило, что из доступного – только прокусить себе руку как можно сильнее и глубже. Наверняка же получится, если усилия приложить?..

Он в самом деле