Божественные проповеди - Анастасия Князь

понял: в этом и таилась вся суть. Никогда защитником Скиталец не был. Его месть вела, в чём сам же и признавался. И плевать он хотел, сколь многие погибнут на его пути. В себе же Морен никогда не чувствовал того огня, что Скитальца изнутри жёг: гнева, обиды, ненависти. Иное нутро у него, из другого теста слеплен.

«Но всё же выбрал он тебя, а не другого. И пусть по-своему образу лепил, всегда отмечал и иное. То, о чём перед самой смертью говорил».

И как он о том забыть мог?.. Тогда, более двадцати лет назад, не понял в полной мере, о чём толковал наставник. А ещё казалось, что неправ Скиталец, ибо, убив его, Морен таким же стал, как и он. Утратил то самое, что велел наставник беречь. Но раз не всё равно ему до сих пор и корит себя за каждую отнятую и неспасённую жизнь… Неужто не вышло окончательно нутро выжечь? Не умирало оно, как ни старался, тлели всё ещё угли, отдавая тепло. И желание самому жить – по-человечески, в ладу с собой! – никак не отпускало.

Так, может, и не стоило никогда в чужую шкуру рядиться? Своя наросла, ничем не хуже.

Чужое имя, чужие деяния и чужая личина… В одном неправ Родион: деяния последних лет все его были. Иначе он поступал, раз от раза иной выбор делал. И в кои-то веки удалось вспомнить лица не тех, кого не смог спасти, а тех, кого сумел уберечь. А коли есть такие – да хоть один человек, пускай! – уже не зря жизнь прожил. И верно даром чужим – Проклятьем, – что навязал ему Скиталец, распорядился.

– Выходит, не зря всё было, – сказал Морен сам себе. – Мою жизнь на чужие жизни выменял…

Когда думал он об этом вот так, то пропадала горечь, что следовала за ним все эти годы. Потому что такой обмен он мог понять, и если б дали выбор, то и сам согласился бы. Возможно, эту самую готовность собой ради других жертвовать и разглядел Скиталец в нём когда-то.

Раз так, то не мог он сдаться. До последнего будет жилы рвать, покуда есть надежда уберечь хоть одну жизнь. А если остановит Родиона, то спасёт десятки, если не тысячи.

Морен внимательно осмотрел комнату ещё раз, и взгляд его зацепился за напольный подсвечник, стоящий неподалёку. Дотянуться и опрокинуть его ногами казалось не так уж и сложно. Серебро, из которого кандалы сделаны, плавить легче, чем железо, жар для него меньше нужен. А у него с собой горючие смеси от Каена и деревянный сундук за спиной, которые огонь с готовностью пожрёт. Если разбить бутыльки с маслами, что у него в поясных сумках остались, пламя хорошо займётся… Может, его и хватит, чтобы оковы расплавить. Потушить, конечно, уже не выйдет, в здании пожар начнётся… Но храм построен из камня, а не из дерева, гореть будет тяжело и долго, и, если вовремя поднять тревогу, люди успеют спастись. Он, правда, не знал, где Ириса и Астру держат, но раз его сюда привели, то их, скорее всего, в темнице заперли. Потому и его туда не отправили, чтобы не выведал, где детей прячут. Морен слышал от Радима, что темница в Золочёном храме находится под землёй, чтобы не знал о ней простой люд. Ежели так, то огонь мог и не добраться – пламя всегда наверх стремится. Стоило рискнуть: даже если ошибся, всё одно успеть должен найти их.

Вот только очаг устроить он собирался из самого себя. И гореть заживо, пока кандалы не расплавятся. Он знал, что выживет, – не единожды видел, как проклятые горели в пылу и оставались живы. В огне умирали лишь люди, что бы там ни утверждала Церковь.

Но будет больно, очень больно. Он ещё помнил, как страшный сон, ту боль, что терзала его, когда он оказался заперт в горящем доме вместе с матушкой. Помнил, каково это, когда жжёт нутро удушливый дым и кожа плавится от жара, словно слезая с тела. Но также он знал, что боль эту можно перетерпеть и не сойти с ума. Ему ведь уже удавалось.

«Смелым без страха любой дурак быть может, – говорил ему когда-то Скиталец. – А ты попробуй через страх переступить. Это куда сложней».

Что ж, переступать через страх ему всегда удавалось лучше прочего. Порой из одного только упрямства, дабы самому себе не уступать.

– В огне начал жизнь свою, в огне её и закончу, – принял он решение.

Сложней всего оказалось извернуться так, чтобы дотянуться до нужной сумки и раскрыть её. Дальше дело легче пошло – сместился, и бутыльки сами выпали, затем Морен надавил на них локтем, чтоб полопались. Масло растеклось под ним, впиталось в одежду. Будь перчатки на руках, высек бы искру, но их отобрали, поэтому пришлось с подсвечником повозиться. Морен лёг на пол всем телом, до острой боли выворачивая суставы в оковах, чтобы стопой дотянуться. Попытка будет лишь одна, поэтому он хотел ухватиться носком ботинка как следует, дабы наверняка.

Поддел, рванул на себя, поймал падающий подсвечник плечом и опрокинул рядом. Свечи рассыпались: одни потухли, другие разломались об пол, но несколько всё же коснулись тщедушным пламенем масла.

И огонь занялся.

* * *

Как только Скитальца схватили и увели, Дарий поспешил вернуться в Золочёный храм, к своим. Сбежать надеялся до того, как посыпятся вопросы, и дорогу старался выбирать, чтобы меньше людей по пути встретить и внимания привлечь. Будто это вообще возможно, когда двигаешься по главным залам, а не коридорам для служек, и на плечах твоих покоится алый плащ. Красный – он для устрашения людей, а не нечисти. Нечисть цвета не различала, а вот люди издали ещё понимали, что кара божья грядёт. И грешить опасались. Дарию хотелось морщиться каждый раз, когда он вспоминал об этом.

Добравшись до нижних коридоров и жилого крыла, служащего казармой для Охотников, Дарий направился прямиком в трапезную. Скоро колокола отзвонят, собирая свещенников и прихожан на вечернюю службу, а их на ужин. Так что все Охотники в одном месте сойдутся, а ему только того и надо. Едва он вошёл, взгляды братьев обратились к нему, а разговоры стихли. И шага сделать не успел, как Охотники повскакивали с мест и вопросами засыпали:

– Это же ты его схватил?

– Что там произошло?

– Ты как, цел?

– Вблизи видел его? Расскажи, какой он!

Дарий натягивал улыбку и глядел измученно, надеясь, что напускная усталость оградит его. А сам глазами нашёл Рыску