Божественные проповеди - Анастасия Князь

Родион тяжело вздохнул. И поведал Морену свой план о возвращении Чёрного Солнца, дабы выжившие после обратили взор в сторону Единой веры. Ничего утаивать не стал, кроме сущей мелочи: Марьи. И даже намёка в речи своей не оставил, что действует не один и для чего истинно всё это затеял.

Морен слушал, распахнув глаза и затаив дыхание, не в силах поверить в сказанное. И как только Родион замолчал, он выпалил со всей яростью, дёргаясь в оковах:

– Да ты рехнулся! Ты хоть представляешь, сколько людей погибнет?!

– Они гибнут каждый день от рук друг друга и без всякого Проклятья. Убийцы, разбойники, насильники… Я хочу одним махом очистить от них мир. Показать всем их истинное нутро. После же Охотники, вместе с тобой, должны будут истребить обратившихся. Дать потомство эта гниль уже не сможет, и Проклятье наконец иссякнет.

Родион остался невозмутим. А Морен рассмеялся ему в лицо.

– Так вот зачем ты мне всё это рассказываешь? Думаешь, я присоединюсь к тебе?

– Было бы славно. Я не намерен оставлять тебе выбор.

– То есть?

– Я прекрасно знаю, кто ты. Несчастный сиротка, которого истинный Скиталец когда-то спас из огня и воспитал как своего сына. Что с ним стало, кстати?

– Не твоё собачье дело, – выплюнул Морен одно слово за другим.

– Что ж… Впрочем, это и неважно, полагаю, он давно мёртв. Суть в том, что, в отличие от него, ты всю жизнь работал на Церковь и зарабатывал с её помощью. Именно Церковь оплачивала твоих лошадей, снаряжение и оружие. Простой люд такое не потянет – чтобы починить сломанный меч, тебе придётся побираться несколько месяцев. Сможешь ли ты выжить без поддержки Церкви? Заниматься и дальше своим ремеслом? Не думаю. И вместе с тем вернуться к людям ты тоже уже не сможешь, ибо стал таким же чудовищем, каким был он.

– Да пошёл ты!

Морен сорвался, ибо с каждым сказанным Родионом словом сердце замирало от сковывающего нутро хлада. Архиерей был прав, очень во многом прав, и это вызывало жгучий страх, растекающийся под кожей. Но вместе с тем и гнев: на него и на себя самого. А следом просыпались упрямство и желание доказать во что бы то ни стало: всё совсем не так. Морен не знал, сумеет ли, ведь он в самом деле никогда не жил иначе. Но показать свои сомнения означало для него признать истинность этих слов.

– Да я лучше побираться пойду, чем опущусь до твоих методов!

– В самом деле? – Родион вскинул брови. – Готов спасти одну жизнь, тем самым погубив тысячи?

– Не в этом дело. Просто такой, как ты, не способен повести людей к чему-то благому. Раз столь легко, без угрызений совести готов убить старика и ребёнка.

– Это не было легко. – Плечи его чуть опустились. – Я думал, уж ты-то сможешь понять меня. Ради общего блага приходится чем-то жертвовать, иногда – своей человечностью. Скиталец это понимал. Понимал, что, лишь отринув человеческое, освободившись от оков праведности, можно увидеть картину целиком и вершить поступки, на которые не способен простой человек. Разве не поэтому он сделал тебя таким? Разве не затем ты отринул людское ради высшего блага?

– Нет! Никогда подобное мне и в голову бы не пришло!

Родион сокрушённо и разочарованно покачал головой.

– Жаль. Дурное влияние Радима. Его ученики всегда умирали первыми, становясь Охотниками. Вот поэтому ты и проиграл. Потому что так и не стал им. Чужое имя, чужая личина, чужие деяния… Ты прячешься за ними, но если отнять их у тебя, то что останется? Всё тот же тщедушный мальчишка, изуродованный бедствием. Разве не поэтому ты прячешь лицо? Я думал, ты пойдёшь по стопам отца, но ошибся.

– Радим также был мне отцом, – процедил Морен, скалясь под маской от злости.

– Если думаешь, что я сожалею… То отчасти так и есть. Но покуда ведёт меня божья длань… Ежели я неправ, Бог остановит меня. А пока что я жив, здоров, стою пред тобой и куда более чист сердцем и душой, чем ты, ведь так и не стал проклятым. Хотя был готов к этому. Значит, Богу угодны мои деяния.

Морен не успел ответить – стоило архиерею замолчать, как из коридора донеслись шаги. Быстрые, частые – кто-то бежал. Похоже, Родион тоже их услышал, ибо обернулся на дверь. Постучали, и не успел архиерей дать разрешение, как та отворилась и в покои ворвался испуганный пухлый свещенник.

– Ваше преосвещенство! Беда!.. Охотники!.. Там… Бунт! Вас требуют! – пытался произнести он, задыхаясь.

Родион брови свёл, опалил его ледяным взглядом.

– Я надеюсь, ты передумаешь и не последуешь за тем, кого выбрал себе в отцы, – бросил он Морену, едва взглянув на него.

И, подтолкнув свещенника к дверям, ушёл вместе с ним разбираться с насущными проблемами.

Ключ в замке повернулся, Морен остался один. И со всей силы, вкладывая в это движение всё своё отчаяние, стукнулся затылком о стоящий за спиной сундук. Боль прошибла голову до самых зубов, но ему чуть легче стало. Ибо в душе ныло всё куда нестерпимее.

«Вот поэтому ты и проиграл. Потому что так и не стал им».

Всю жизнь он положил на то, чтобы не пойти по стопам чудовища, сделавшего его таким. Чтобы доказать себе и миру, что он другой и может поступать по-иному. Но что, если Родион прав? Ведь он так и не смог никого защитить. Столько людей погибло, потому что в решающий миг он оказывался слишком слаб или нерасторопен. Потому что старался действовать мягкостью и добротой, лишь против проклятых поднимая меч. А если бы он снёс Родиону голову ещё там, на площади? Или выстрелил в него из арбалета, стоя в толпе. Скольких бед можно было избежать… Это ведь так просто – убить человека и не дать ему совершать злодеяния впредь. Лишить его шанса на искупление и иной выбор…

Последняя мысль прозвучала в голове голосом Радима. Покуда Скиталец был жив, эти двое на части его рвали: каждый свою мораль донести пытался, воспитать его по своему подобию. А что в итоге? Каждого он слушал и правду каждого на себя примерить пытался. И к словам Радима всегда сильней тяготела душа.

«Но ежели так, – оспорил внутренний голос, – зачем тогда шкуру Скитальца на себя надел и имя его взял? Неужто по-другому нельзя было?»

Потому что всегда считал себя слабее. И думал, что если казаться, то однажды и стать получиться. Стать тем, кем Скиталец для людей был…

«Защитником? Или чудовищем?»

И тут он