Божественные проповеди - Анастасия Князь

– молодого Охотника, что сидел на лавке у стены и один из немногих не обратил на него никакого внимания. Вид у него потерянный был, лицо, и без того худое и вытянутое, ещё больше осунулось, взгляд затравленный и пустой, как у побитого зверя. И немудрено – знал Дарий, что с его отрядом случилось, видел он, как искалечены те, кто сумел в родные стены вернуться. Говорили, что их проклятый порешил, да только проклятые не мечом, а когтями рубят. Нетрудно было сложить два и два.

Отмахнувшись от расспросов простым: «Потом, парни, дайте дух перевести!» – он направился прямо к Рыске и сел напротив него за стол. Молодой Охотник дёрнулся, взгляд прояснился, словно пробудили его ото сна, уставился на Дария растерянно. А тот улыбнулся ему радушно и глаза отвёл, чтоб не смущать мальца.

Он им позже воспользуется, когда время придёт.

К нужному часу почти полная трапезная набилась. А всё же видел Дарий, что не хватает людей, где-то ещё его братья бродят. Кто-то из них, конечно, присоединился к вечерне, но верующих в их рядах по пальцам одной руки пересчитать можно было. Охотники быстро веру утрачивали, руки в крови замарав, или искажали её так, что здравомыслящим братьям и свещенникам хотелось от них подальше держаться. Не исключал Дарий и одного-двух дураков, которые искренне Богу молились и по заветам его жить пытались, но ждать, когда те присоединятся к ним, смысла не видел.

Отзвенели колокола, угасло эхо. Зашумели разговоры, застучали деревянные миски. Рыска напротив Дария водил ложкой в тёртой редьке, не выказывая аппетита. Выждав ещё немного, пока братья его утолят голод, Дарий вскочил на стол. Все тут же умолкли, обернулись к нему. Кто упустил момент, тех товарищи в бок или плечо пихнули, привлекая оставшееся внимание. А Дарий окинул Охотников долгим взглядом и заговорил так громко, чтобы слышали все:

– Объясните мне, братья, как так вышло, что отца – моего и вашего – на площади сожгли?

Тишина, ставшая вдруг давящей, послужила ему ответом. Многие глаза опустили, кто-то к еде вернулся, пряча стыд. Дарий приметил эти лица, зарубку в памяти сделал, но продолжил как ни в чём не бывало:

– Я всего на день из города выбрался, а вернулся на казнь. Его ведь не в тюрьму кинули и не от Церкви отлучили, а сожгли, заживо! Обрекли на муки! И вы это стерпели?! Позволили?!

– Языком легко чесать, – упрекнул его Охотник, что был старше Дария лет на десять. – Что ты предлагаешь? Что мы должны были сделать? Сам знаешь, какая сила за Церковью стоит.

– Да. Вот только сила эта – в нас! Это нас как цепных псов растили. Нас тренировали по первому зову кидаться и глотки рвать. Да только речь о нечисти шла, а не о людях. А вам самим в радость простых крестьян резать? Стариков на площади жечь? Детей от материнской груди отнимать и истязать?

Дарий бил наугад. Держал в уме историю Ириса, рассказанную Мореном, то, что видел сам за годы службы, и то, что произошло сегодня. Ко всему случившемуся руку Охотники приложили. И пусть тех, кто вершил грехи эти, здесь могло и не быть, он надеялся, что хоть одного лично зацепит. И судя по тому, как пробежала дрожь от его слов по спинам некоторых, он попал в цель.

– Его вроде как за дело сожгли, – попытался оправдаться другой Охотник. – За помощь проклятому!

– Кого из вас, как и меня, отец Радим вырастил? – Дарий снова пристально осмотрел толпу, стараясь поймать взгляды тех, с кем в одном монастыре воспитывался. – Вы не хуже меня знаете, каким добрым и светлым был этот человек. Ни разу голоса он не повысил и руки на нас не поднял, ни обиды, ни злобы никогда не выказывал. Чужих детей как своих растил! Богу предан был, а не Церкви. И уверен я, ежели он Скитальцу помогал, то есть на то причины, которые архиерей от нас скрыть хочет! Недоговаривает он!

В трапезной раздались согласные крики – впервые с тех пор, как он слово взял.

– Года три назад и сам я со Скитальцем пересёкся. Все знали тогда, что епархий Ерофим Охотников на убой в Русалий лес отправляет. Я был там и лишь благодаря Скитальцу живым из того леса вышел. Именно он череду смертей наших прервал. Я с ним плечом к плечу сражался и могу слово дать, что благородство ему не чуждо!

– Так это когда было! – раздался окрик из толпы. – Говорят, он недавно умом тронулся. Звериная суть взяла верх!

Именно теперь Дарий глянул на Рыску, что сидел на лавке оцепенев, едва живой. Взор его остекленел, пеленой памяти заволокло его. Однако, ощутив на себе чужое внимание, он вздрогнул, очнулся, ответил Дарию удивлённым, но осмысленным взглядом. А затем решительно на ноги вскочил и произнёс:

– Я недавно сражался с ним! Он мог убить меня, но не стал. Ни меня, ни товарищей не тронул, кроме тех, кто сам на него нападал. И даже тех не добил! Андрей лишь поэтому до сих пор жив! Не похож он на чудовище, нет безумия в нём!

– А то, что он половину вашего отряда калеками оставил, это как же?

Рыска покраснел, открыл было рот, чтобы ответить, но Дарий опередил его:

– А это уже другой вопрос, братья. Скиталец – проклятый, это всем известно. И умирать никто не хочет, естественно, что он за жизнь свою борется. Но может ли простой человек разумного проклятого одолеть? Того, кто вот уже три сотни лет на этом свете живёт и мечом владеет? Заведомо известно было, что живым и здоровым от него никто не уйдёт. Но наших всё равно отправили туда, на него натравили! Братьев наших заведомо – вновь, как и много раз прежде, – отправили нечисти на убой! Но одно дело ради простых людей умирать, жизни их спасая и защищая. И совсем другое – умирать за богатства и кошельки епархиев, исполняя их капризы!

– Да!

Вновь раздались согласные крики, на этот раз куда больше и громче. Теперь уж почти все поддержали Дария, застучали кулаками и чашками по столам.

– Я службе тринадцать лет отдал – больше, чем в Церкви сиротой прожил, – продолжил Дарий, стараясь закрепить успех и распалить товарищей ещё сильней. – Разве не выплатил я ей тем самым долг? За восемь лет, что она меня хлебом кормила, до смерти своей расплачиваться должен? Пусть так. Но я хочу хотя бы знать, за что я и братья мои умираем! За что отца