Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Ты не понимаешь! Такие, как я, – это малая кровь. Возможность обойтись только нашими смертями. Но если не будет меня, они принесут в жертву обычных людей! И куда больше, чем ты можешь себе представить. Они всё в крови утопят!

– И что ты предлагаешь?

– Не знаю! Но он говорил, записи об обряде, что Чёрное Солнце призывает, где-то тут, в этом храме.

– Прежде чем я их найду, храм рухнет и вы погибнете под обломками!

– Я выведу их, – пообещал Дарий. – Выведу и отвезу за город, к Каену.

– А этот как же?

Морен кивнул наверх, на змея, но за него вдруг вступился Ирис:

– Гореслав не плохой! Он нас защитил и не тронул! Он просто разозлился, узнав, что Радима казнили.

– Я разберусь здесь, не трать время, – велел Дарий, непривычно серьёзный и хмурной.

Морену очень хотелось поспорить. Отказаться, заявив, что он в ответе за Ириса и не может вновь бросить его. Что рисковать жизнью вот так – глупо и не стоит того. Но Ирис смотрел на него с мольбой, а в памяти снова и снова всплывал образ Родиона, вещающего о своих планах. И Морен понимал, что не может поступить иначе.

Выругавшись про себя, он бросил Дарию:

– Головой за них отвечаешь!

И убежал прочь – обыскивать то, что осталось от храма. А Дарий вновь взглянул на Горыныча. Выдохнул шумно, пробурчал под нос: «Надеюсь, получится» – и достал меч из ножен. Долго примерялся к хвосту, что волочился по полу среди обломков. И, выждав момент, вонзил остриё клинка, пригвоздив его к полу.

По хвосту дрожь прошла, он задёргался, заметался. Над головой раздался рык, но шумов снаружи было столько, что сливались они в единый гвалт, из которого лишь изредка удавалось вычленить отдельные звуки. Поэтому Дарий и решил привлечь внимание столь болезненным способом. И когда тень Горыныча накрыла его, он прижал ладони ко рту и закричал что есть мочи:

– Слава! Прекращайте! Уходить нужно!

И голос змея шелестящим рыком прогудел над головой:

– Слышал, Гора?

– Я ещё не закончил!

– Хватит! Молю тебя, хватит!

Головы сцепились вновь: шипели, разевали пасти друг на друга, грозились укусить. Дарий вырвал меч, и хвост, обретя свободу, утёк под потолок, поближе к телу. Змей пришёл в движение, вновь стал карабкаться по уцелевшим стенам, но теперь уже вниз. И не сразу бросилось в глаза, что он уменьшается в размерах, усыхая будто.

Ирис попытался подойти к Дарию, но тот его остановил:

– Не нужно! Оставайтесь под навесом. Мало ли что он собой снесёт.

– Мне кажется или тут гарью пахнет?

– Да. Морен, чтобы вас вызволить, пожар устроил.

А дым уже в самом деле подбирался и сюда, туманом заползая в щели. Дарий диву давался: чему там гореть? Почему огонь никак не утихнет? И надеялся лишь, что вовремя тревогу поднял и большая часть людей покинула храм ещё до того, как Горыныч вырвался.

А тень его окончательно пропала, и в темницу возвратилось чудовище уже немногим больше беса или лешего. Его корёжило, ломало, чешуя лоскутами сходила с тела, из глотки вырывался сдавленный рык напополам с воем. Головы втягивались обратно в плечи, а затем и вовсе срослись в одну. И Гореслав, опустившись уже на две ноги, схватился за неё руками, застонал от боли. Одежда на нём изорвалась, и ничего наготу не скрывало. Окончательно став человеком, он попытался сделать шаг к Дарию, да колени подкосились. Взгляд уплывать начал, веки сомкнулись. Он бы так и рухнул наземь, не поймай Дарий его за плечи.

– Тише, брат. Отдохни. Говорил же, я тебя вытащу, – прошептал Охотник ему на ухо, зная, однако, что тот не услышит.

– Что с ним? – спросил обеспокоенный Ирис, всё-таки подбежав к ним.

– Много сил потерял. Шутка ли, в такую махину превращаться и обратно. Ничего, отоспится и будет в полном порядке.

Он взвалил бессознательного Гореслава на себя, перекинул через плечо его руку. Выругался вслух, пожалев, что свой плащ Морену отдал, и Ирис стянул другой с тела мёртвого Охотника. И не поморщился даже, что удивило и покоробило Дария. Вроде и верно всё, а неправильно как-то, когда у молодого парня чужая смерть ничего не трогает внутри. Но об этом он решил расспросить его позже. А сейчас Ирис укутал Гореслава в красный плащ, и Дарий поспешил увести их прочь отсюда.

* * *

Морен рыскал по коридорам, на бегу проверяя уцелевшие комнаты. Наверх не пошёл, рассудил так: если это древние летописи, то хранить их должны в подвалах, вдали от солнечного света и случайных глаз. А в катакомбах, ветвящихся под Золочёным храмом, не только узников прятали, но и артефакты Единой Церкви хранили. О последних, как и о древних текстах и летописях, первых книгах Радей, одни лишь слухи ходили. Существовали ли те, наверняка никто, кроме редких служителей Золочёного храма, не знал. Но Морен посчитал, что ежели слухи о темнице оказались правдивы и катакомбы действительно существуют, то и другие домыслы подтвердиться могли.

На счастье его, огонь сюда не добрался – лишь потолок окутало сизой дымкой. Храм обрушился, и пожар постепенно утихнуть должен, если не перекинется на соседние строения. В этом случае весь город запылать может. Выходило, что проклятый змей людям милость оказал, не дав огню по ветру распространиться. Но вряд ли ему кто-то за это спасибо скажет.

Обыскивая комнаты одну за другой, Морен изредка встречал людей: свещенников и служек – видать, тех, кто не успел покинуть храм во время пожара, до того как Горыныч его крушить начал. В катакомбах они от него и прятались. Морена встречали испуганные и удивлённые лица, но он убегал прежде, чем кто-то успевал обратиться с вопросами. Не их он искал. А меж тем поедом мысли ели: разум осознать силился, что произошло и что ему дальше делать.

Всю жизнь считал он, что выбора ему не дали. Скиталец всё за него решил, взяв себе на попечение. Но был ли он ему отцом? Жестокий, с грубоватой заботой и собственными устремлениями, ради которых он положил на алтарь чужую жизнь – его жизнь. Отнял всё, что у него было или могло быть, ради того, чтоб он дело его продолжил. Его жизнь и его деяния, после смерти его. Теперь же всё, что от Скитальца осталось, по его же собственной милости в огне сгорело: драный плащ, шляпа, маска… А благодаря Церкви и имя его оказалось поругано и запятнано. Ну а без них, что осталось ему?

Собственное имя. Собственное