Божественные проповеди - Анастасия Князь

Текущее. Эпилог

Пристань Каменьграда была шумным и людным местом. Позднее весеннее солнце уже не скрывала завесь облаков, лишь изредка наплывали они лоскутами, и бурные тёмные воды Дикого моря искрились бликами, слепили глаза. Гомон моряков и торговцев перекрикивали наглые чайки, которых приходилось бранью отгонять от бочек с рыбой, лукошек с ягодами и мёдом да ларей с другими товарами. Корабли, стоящие в гавани, радовали прохожих яркими парусами, резными фигурами на носах и росписью вдоль бортов. На один из таких по трапу всходили люди, пока моряки затаскивали на плечах их пожитки. Корабль с деревянным коньком на носу, вскинувшим копыта, шёл в Заморье. А на пристани своей очереди подняться на борт дожидались Ирис и Снежа.

Волосы обоих отливали светлой рыжиной от луковой шелухи, а глаза один прятал за чёлкой и в тени шапки, а вторая – под лёгким платком. Ирис прижимал к себе Снежу, оберегая её, как сокровище, а на плече его сидел, чистя пёрышки, Куцик. Решено было, что птиц отправится в Заморье с ними, родину свою повидать. Но в первую очередь – как защитник и чтобы его самого от недобрых глаз спрятать. Ведь с того дня, как сгорел Золочёный храм, на Скитальца объявили охоту и сам царь Радислав пообещал награду золотом за его голову. Всюду искали его, сделав виновником трагических событий. Из ярких примет его большая часть ещё тогда сгорела, а Сивку он Дарию отдал, когда с ним и Гореславом прощался. Теперь предстояло и Куцика отпустить.

Морен стоял там же, на пристани, рядом с Ирисом и Снежей. Волосы его отросли, вновь смог их в низкий хвост собрать, ожоги исцелились. Он был в простой городской одёже: рубахе, недорогом кафтане орехового цвета, штанах да сапогах. Плечи укрывал коричневый же плащ, без узоров и вышивки. Лицо не прятал, и легко его было за молодого бортника или сына торговца принять. Сливался он с толпой, и прохожие не обращали на него никакого внимания, даже головы не поворачивали.

А вот Куцика примечали, посматривали с любопытством.

– Экая птица диковинная, – обратился к ним невысокий торгаш в зелёном кафтане и с чёрной бородой до самой груди, с весёлым блеском в карих глазах поглядывая на Куцика. – Слыхал, у самой царицы такие в саду живут. Продай, а?

– Не, у царицы говорящие, – ответил за Ириса Морен, и торгаш удивлённо уставился на него, будто только сейчас увидел. – А этот так и не заговорил. Вот она и отдала его как подарок в монастырь заморский.

– Ого! Что ж она у вас не в клетке, а так?..

– Дяденька, вы бы шли куда шли, – оборвал его Ирис, опалив холодным взглядом.

Торгаш растерялся, не нашёл слов и в самом деле заковылял прочь, бурча себе под нос что-то о невоспитанной молодёжи. А Снежа Ириса за рукав дёрнула и строго отчитала:

– Нельзя так! Он нам не грубил, и тебе не следовало.

– Он Куцику нагрубил! – по-детски возмутился Ирис.

– А Куцик не обиделся! Правда?

– Вак! – ответил тот, подражая крякве.

Снежа захихикала, а Ирис пристыженно втянул голову в плечи. И Морен невольно улыбнулся уголками губ, думая про себя, что доверяет Ириса в надёжные руки. Ежели у него не получилось мальчика на верный путь направить, то уж у Снежи точно выйдет.

– А всё же, – став серьёзным, обратился Ирис к Морену. – Может, ты с нами отправишься? Боязно мне.

– Не волнуйся. Я разговаривал с капитаном, он о вас позаботится. Радим ему хорошо знаком был, он о нём с теплом отзывался. Так что присмотрит за вами и в обиду не даст. Пообещал, что представит вас на корабле как своих племянников, чтобы никто и пальцем не посмел тронуть. А в Заморье уже встретят.

– Да не в том дело. За тебя мне боязно в том числе.

– Ты же знаешь, почему остаюсь. Я тебе слово дал.

И Ирис закусил губу, трижды пожалев уже о том разговоре.

Когда покинули они Липовец и до домика Каена добрались, в тишине и вечернем покое рассказал он Морену обо всём, что видел и слышал в стенах храма. И в первую очередь о Марье, что с самого начала вовлечена была в планы архиерея. Но, к удивлению Ириса, Морена больше поразило известие, что царица в положении и вот-вот наследника родит.

– Ты уверен в том, что видел? – спросил он тогда Ириса.

– Да, конечно. Почему ты сомневаешься?

– Потому что проклятые не плодятся. Даже такие, как я, не могут иметь детей.

И ещё тревожней стало, когда добралась до них весть: царица подарила царю мальчика на исходе весны. А когда Ирис поделился с Мореном своими страхами, что продолжит Марья дело Родиона и найдёт-таки способ Чёрное Солнце призвать, тот пообещал ему:

– Не бойся. Я останусь здесь и не допущу этого. Как только пойму, что дурное она затеяла и план свой в жизнь претворять начала, – остановлю её. Надо будет – убью, как чудовище. Сам ведь сказал, что она не человек больше.

На том и порешили тогда, но Ирис быстро пожалел об этом. Ибо рвалась душа его на части: он не мог простить Морена и вместе с тем прикипел, привязался к нему. И не хотел расставаться.

– Я тебя за Астру никогда не прощу, – сказал он ему в тот же вечер, глядя прямо в глаза. – Ты понимаешь это?

– Понимаю. И мне с виной этой жить, как и тебе с обидой и гневом. Я не призываю меня прощать. Но подумай о том, что груз этот тоже тяжёл и тебе он вовсе не нужен.

Так и разошлись: не друзьями и не врагами. Каждый решил своей дорогой пойти, защищая то, что лично ему дорого и что каждый считал наиболее важным.

С корабля раздались крики капитана, просящего поторопиться и с прощаниями покончить. Корабль вскоре отплывал. Снежа поспешила к трапу, а затем спохватилась, охнула, подбежала к Морену и крепко стиснула его руками. Тот растерялся сначала, но всё же приобнял девчушку в ответ. Поднял глаза на Ириса, и тот поблагодарил его кивком и взглядом.

– Буду скучать, – отозвался с его плеча нахохленный, обиженный Куцик голосом Каена.

И Морен рассмеялся, представив, как тайком от всех друг его прощался с заморской птицей. Протянул руку и погладил Куцика по грудке в последний раз.

– Береги их. А они позаботятся о тебе.

– Обещаю, – дал ему слово Ирис.

Дети взошли на борт, смешались с толпой, что тоже прощалась с родными, махала руками провожающим. Женщины обливались слезами, кричали