Божественные проповеди - Анастасия Князь

Всю жизнь считал Морен, что не давал Скиталец ему выбора. Но теперь перед внутренним взором встал молодой ещё, улыбающийся Радим, с добрыми и ласковыми глазами. А затем он же, но чуть старше, глядящий с сочувствием и состраданием, глубокой тоской о выпавшей ему доле. Тогда отец Радим предлагал ему остаться и в Охотники пойти. Радим дал ему этот выбор. Но Морен сам решение принял и не сомневался в нём. Всегда был у него иной путь, но он на этом остался.

Красный кожаный плащ жёг обожжённую, не исцелившуюся до конца кожу, причиняя боль. Но всё равно ощущался легче и мягче того, чёрного. Нет, не в Охотники ему дорога. Он пойдёт своим путём. Возможно, впервые за жизнь действительно своим.

По очередной лестнице Морен слетел, уже будучи распалённым: разгорячилась кровь от долгого бега, спешки и мятущихся мыслей. И, напоровшись на запертую изнутри дверь, он даже раздумывать не стал: выбил замок и снёс её. Ждал, что внутри люди окажутся, но не ожидал увидеть архиерея. Родион прятался здесь, среди свитков и обветшалых фолиантов, с несколькими свещенниками в летах и молодыми Охотниками. Один из стариков даже вскрикнул от испуга, когда Морен ворвался к ним, Охотники за мечи схватились. Но Морен окинул всех алым взглядом и велел:

– Убирайтесь. Все, кроме него. – И кивком указал на Родиона.

– Не смейте! – отдал приказ архиерей.

Охотники переглянулись, но на лицах так и читались сомнения. Признали они его? Морен мог лишь гадать. Обнажив меч, он выставил его перед грудью, как щит, направив остриё вниз. Предупреждал и не спешил нападать. Один из свещенников снял с полок свитки, к себе прижал, засеменил к выходу. Но Морен поймал его за руку у самых дверей, вырвал ношу, кинул на пол, затоптал и старика за порог вытолкал. Тот только и успел, что охнуть, – так быстро проклятый двигался.

Охотники отступили на шаг.

– Мне нужен только он, – произнёс Морен холодно, глядя в их глаза. – Остальные могут уйти, если хотят жить.

– Проклятье падёт на голову тех, кто ближнего своего и приближённого к милости его в беде оставит!

– Я – твоё Проклятье, – ответил Морен на заполошную речь Родиона. – В пламени сгорел, как видишь, а Бог ваш меня всё одно не принял. Думаешь, коли огонь не справился, они сумеют? Сомневаюсь.

Слова его по-змеиному холодно текли, потому что клокотала в груди отчаянная ярость на этого человека. Потому что снова и снова вспоминал он, как кричал Радим, умирающий на костре. Охотники опять обменялись взглядами. И, убрав мечи, направились к выходу. Старики-свещенники поспешили за ними.

– Стойте! Не смейте! – кричал им в спину Родион, уже не скрывая страха.

Но никто не обернулся. Дверь за ними закрылась.

Родион и Морен остались одни. Последний обежал глазами помещение: каменный подвал с низким сводом, стены заставлены стеллажами, забитыми полуистлевшими свитками и обветшалыми книгами. Деревянный стол, скамья перед ним и железная жаровня, в которой сияли угли, служащая единственным источником света. Морену она пришлась очень кстати: не придётся снова пожар устраивать.

Родион собрался, расправил плечи и запрятал страх поглубже. Взгляд его снова стал спокоен и надменен. Задумал, видать, что-то. Но Морена перемена в нём не тронула. Он ждал, что тот скажет, отчасти ведомый любопытством.

– Вот, значит, как, – заговорил Родион. – Решил всё же пойти по стопам отца и убийцей стать?

– Ты заблуждаешься. Он никогда отцом мне не был, я даже имени его не знал. Единственный человек, кого я мог этим словом назвать, был Радим. И это ты убил его.

– Разве? Я ведь позволил тебе освободить его. Не моя вина, что он умер раньше, чем ты на помощь пришёл.

– Не пытайся заговорить мне зубы и обернуть всё так, будто ты невиновен.

Они вели спокойный разговор, пока Морен медленно наступал на Родиона. От фигуры его, завёрнутой в красный плащ, веяло угрозой, и свет очага багряным отражался в золотой вышивке солнца на его одеждах. Загнанный в угол, Родион ощущал суеверный страх и животный ужас – неужто кара Единого Бога настигла его вот так, через это чудовище?

Он метнулся к выходу, надеясь убежать. Но Морен поймал его за плечо, толкнул обратно. Запнувшись о скамью, Родион повалился на пол, приложился бедром и, отползая от проклятого, забился в угол меж стеллажей. Морен занёс меч и вонзил его в ногу Родиона над коленом, пригвоздил того к полу.

По комнате разнёсся вой, перетёкший в стон боли. Родион зашипел, держась за кровоточащее бедро. Вытянуть меч не посмел, а когда Морен достал охотничий нож, выставил руки перед лицом, защищаясь.

– Не дёргайся, – велел ему Морен, хватая за руку и отводя её в сторону, чтобы лицо его видеть. – Как ты там сказал? За чужим именем, чужой личиной и чужими деяниями прячусь? Да только имя, что я ношу, – моё. И деяния последних лет – мои. И сейчас я сделаю то, чего никогда не сделал бы он: сохраню тебе жизнь. Чтобы до конца дней помнил, в чём главное различие между нами.

Отпустив руку его, он схватил Родиона за горло, сжал пальцами подбородок. Вставил остриё ножа меж зубов, надавил и заставил раскрыть челюсти. Действовал быстро, чтоб не успел перепуганный дурак воспротивиться и себе хуже сделать. Поймал пальцами язык, наружу вытянул. И одним движением отрезал.

Родион снова застонал, захрипел, закрыл ладонями рот, и меж пальцев побежала алая кровь. В глазах архиерея встали слёзы, потекли по щекам. Морен отошёл к жаровне, кинул туда обрезанный язык, достал уголёк и протянул на раскрытой ладони Родиону. Тот понял без слов: судорожно схватил раскалённый камушек, обжигая пальцы, и затолкал в рот, застонав от новой боли.

Захочешь жить – и не такое сделаешь. Морен лишил архиерея главного оружия, а остальное на милость его Бога отдал.

Родион так и сидел в углу, пригвождённый мечом, обливаясь слезами, как маленький ребёнок, пока Морен один за другим, не всматриваясь и не вчитываясь, снимал с полок свитки и ветхие книги да в жаровню бросал. Хорошо горели они, жар в комнатке как в бане стоял. Морен думал, что сбежавшие Охотники вернутся уже с подмогой. Но никто не воротился и не помешал ему. А стенания Родиона жалости в нём не пробуждали. Закончив сжигать записи, он вернулся к архиерею и лишь теперь освободил его, вырвав меч. Родион дёрнулся, но, обессиленный, уже не мог кричать – только мычал от боли.

Морен покинул врага, не оставив сомнений в своём сердце.