Божественные проповеди - Анастасия Князь

корочкой покрылись. Но страшней всего оказалась рана в боку. Скиталец накрепко перевязал её, но и спустя три дня на любое его движение проступала кровь под повязкой. А когда вошёл он в воду, та немедля окрасилась бурым и расползлось от проклятого тёмное пятно. Увидев всё это, Пичужка обмер и пялился до тех пор, пока Скиталец не заметил внимание его.

– Чего замер? Надолго мы тут не задержимся, не стой столбом.

– П-почему оно так?.. – спросил он невнятно, указывая пальцем на кровоточащий бок.

– А я почём знаю? От меня после волчьего корня ни один волколак живым не уходил.

– Тебе помочь? Дай хоть рану зашью… Может, к лекарю?

– На хера мне лекарь? – разозлился Скиталец. – Думаешь, кто-то знает, как лечить таких, как мы? Само заживёт. Собой займись лучше.

Пичужка прикусил губу от обиды и вновь проснувшейся вины, кольнувшей костяной иглой, да и не стал настаивать.

Но с тех пор украдкой наблюдал за наставником. Скиталец не морщился и никак виду не показывал, что боль испытывает, но пробегала дрожь по спине его, когда он на лошадь взбирался или с лежанки вставал. Впервые за много лет начал он спать по ночам. И не просто дремал, а проваливался в глубокий сон и забытьё, так что Пичужке порой приходилось дожидаться его по утрам. И даже спустя неделю не изменилось ничего.

В конце концов Пичужка не выдержал. И когда Скиталец начал пробуждаться ото сна, наступил ему на грудь, не дал подняться. Ответов потребовал:

– Ты же себя убиваешь! Нам к лекарю надо, в церковь.

– До ближайшей церкви ещё седмицу ехать, – молвил Скиталец, спокойно глядя ему в глаза.

– Зато ближайшая деревня в трёх днях пути! Быть может, там знахарка есть. Или давай я рану прижгу, вдруг там зараза какая.

– На кой оно мне?

– Сдохнуть решил?! – оскалился Пичужка.

– А если и так?

Он смахнул с себя ученика, поднялся. И больше ни слова из него Пичужка не вытянул, хотя бранился и возмущался ещё долго.

Скиталец вообще в те дни каким-то другим стал. Более вспыльчивым и раздражительным, чем прежде, а вместе с тем в себе замкнулся, не разговаривал почти. А ежели пытался Пичужка вопрос какой задать, то огрызался наставник и замолкал вновь. До самого вечера мог и слова не вымолвить. И казалось порой, что Скиталец едва в седле держится, – уплывал его взгляд и издали заметно было, как он пошатывается и пробирает дрожь обычно крепкие плечи.

Тяжкими выдались те дни. С затаённым страхом ждал Пичужка, когда они до поселения доберутся или им в бой придётся вступить, и надо же было так случиться, что наложилось одно на другое.

Мёртвой тишиной встретила их первая на пути деревня. Свежи ещё оказались тела разодранных в клочья людей, и чётко виднелись на земле волколачьи следы.

– Потом костёр разведём, – велел Скиталец Пичужке, окинув взором залитые кровью подворья. – Нужно тварь эту нагнать, пока не ушла далеко. Коли одну деревню порвал, потом и по другим пойдёт.

Давненько дожди не проливались, минувшая неделя сухой выдалась, так что с лёгкостью прочли они по следам, что сбежал волколак в осинник и долго плутал по нему, метался бесцельно и бездумно, ломая кусты и ветви деревьев, пока на дорогу у кромки леса не набрёл. Дальше уже по ней побежал. Всё говорило о том, что неразумен проклятый, да так оно и вышло. До самого заката выслеживали его, как зверя, а как нагнали, обезумевший и одичавший волколак, похожий на объевшегося белены медведя, сам на них кинулся.

Скиталец велел лошадей прогнать и первый удар на себя принял. По излюбленной привычке поймал волколачью пасть голыми руками и разорвать попытался, да только в этот раз сил не хватило. Пичужка подоспел, нырнул под брюхо зверя, что Скитальца ростом в полтора раза превышал, и вогнал меч в толстую шею. Провернул даже, кровь пустил, но этого оказалось мало. Проклятый ещё сильней разъярился, оттолкнулся от земли и саданул когтистой лапой Скитальца в бок. Вот тогда-то он скривился от боли. Выпустил пасть из хватки, отступил и достал меч.

Тяжким выдался бой. Никак проклятый умирать не хотел, покуда голову ему не снесли. Пичужка и сам едва без руки не остался – вовремя Скиталец его за шиворот схватил и назад отдёрнул. Защищали друг друга, как в былые времена, когда только научился он меч держать и на помощь наставнику рвался. Но общими усилиями удалось одолеть чудовище. Едва рухнул волколак бездыханным и остекленели глаза у отсечённой головы, Скиталец и сам на древесный ствол завалился. Тяжело дышал, держась за развороченный до нутра бок. Крови с него натекло, как на бойне. Пичужка засуетился:

– Я сейчас! Лошадь подзову и зашью тебя!

Но Скиталец одёрнул его:

– Не надо. Хватит.

Пичужка замер, то ли не до конца понимая, то ли не желая понимать вовсе. Солнце догорало, утопнув в лесном массиве, вечерние тени наползали на них, остановившихся посреди дороги у кромки осинника. Разгорячённую боем кожу пробирал озноб.

– Тебе лекарь нужен! Не хочешь к людям, так давай я тебя подлатаю напервой, потом к Радиму поедем.

– Я пожил достаточно. Теперь твой черёд.

И он сполз по осине, медленно осел на землю. Вроде живой ещё, дышит, а взгляд заволокло болью и внутренней мукой. Пичужка задыхался, но больше от гнева, чем от страха. Кулаки сжимал, решить пытался: настоять и по-своему сделать или уступить. Сам ведь когда-то смерти ему желал.

Да искренне ли? Правда ли того хотел? И когда нож, им подаренный, волчьим корнем смазывал, какого исхода ждал? Вроде бы этого, да не готов оказался к нему. Но пока металась душа его, Скиталец заговорил вновь, будто почувствовал терзания воспитанника:

– Проклятье усиливается. Я всё чаще теряю контроль и человеческий облик. Когда только обратился и месть свою исполнил, смерти искал. Покоя. Но ни того ни другого не нашёл, вот с жизнью и смирился. Ты спрашивал как-то, чего боюсь я. А вот, – он кивнул на убитую ими тварь, что валялась подле в пыли, – таким, как он, кончить. Разум утратить, чудовищем стать. И так боялся этого, что не заметил, как сам же черту и переступил. Но умереть я человеком хочу.

Пичужка слушал его, боясь дышать. Осознал уже, что наставник в предсмертной исповеди душу изливает. И именно сострадание и понимание страхов его перевесили чашу весов: уступил он последней воле. Опустился перед Скитальцем на корточки, чтобы удобней тому говорить с ним было. И всё силился разгадать: что сам чувствует?

Но внутри лишь выжженный