Божественные проповеди - Анастасия Князь

Пичужка слушал молча, терпеливо, решив, что пусть лучше на него отчаянный гнев мужик выплеснет. А тот расхаживал по горнице, распалялся сильней и сильней, кулаками махал и бранился до тех пор, пока обессиленная Прасковья не поймала его за руку и не молвила мягко:

– Будет. Пусть езжают. Сказали же тебе: не нечисть это.

И муж её, словно пузырь, сдулся, сам обмяк, в глазах страх поселился. Но более не отговаривал Пичужку.

До самого заката они провозились в сборах, а деревня гудела вовсю, и к вечеру каждая собака знала, что уезжать они собрались, не сыскав виноватого. А Скитальцу только того и надо было. Когда вывели коней со двора, их уже толпа провожать вышла. Кто с обидой вслед глядел, кто с тоской, кто со страхом, а кто и с облегчением. Но когда выехали за ворота, Пичужка вдруг крикнул наставнику:

– Погоди, попрощаться кой с кем хочу!

– Давай скорей, у леса ждать буду. Только дотемна воротись.

Пичужка кивнул ему, спрыгнул с лошади, отдал поводья наставнику. А сам, держась кустов за околицей, лаской к нужному дому метнулся.

Алеська жила с родителями на краю деревни, ближе всех к лесу. К тому часу, как Пичужка заглянул в их окна, чтобы убедиться, что дома она, солнце уже совсем скрылось, но небо ещё алело заревом в полях. Разглядев девку, сидящую с пряжей под лучиной у самого окна, Пичужка осторожно постучал. Алеська вздрогнула, обернулась на шум, увидела его и чуть не вскрикнула. А Пичужка в кусты мальвы нырнул, когда услышал, как скрипучий отцовский голос спросил Алеську, чего это она.

– Да птица там, сорока на окно села. Я и испугалась. Пойду крошек хлебных ей кину, голодная, поди.

Родители ей поверили, отпустили спокойно. И Алеська, схватив горсть сухарей, выскочила в сени и во двор. Пичужка уже ждал её на крыльце.

– Я слышала, вы уезжаете. Но раз ты здесь, значит, это неправда? – спросила Алеська, с надеждой заглядывая ему в глаза.

– Нет, мы правда уезжаем. Теперь вы сами по себе.

Глаза её распахнулись, губы приоткрылись в страхе. И Пичужка продолжил давить, прежде чем она хоть слово успела вставить.

– Ты вроде за помощью ко мне приходила. Если она тебе нужна – говори сейчас, другой возможности не будет. Уедем, и никто уже не поможет. Самой тебе со всем разбираться придётся. Деревенька у вас маленькая, все друг друга знают, слухи быстро ходят. Захотят избавиться от тебя за то, что с нами спелась, и выйдет как с Прасковьей. Только её мы смогли защитить, а тебя, коли уедем, уже некому будет. Ведь явно кто-то из своих это делает, покрывают они друг друга, защищают. А значит, и управы на них, кроме как извне, не найдётся.

Глаза её всё шире распахивались, Пичужка ещё и договорить не успел, а в них уже слёзы стояли, и губы у неё дрожали. А как кончил, разразилась Алеська рыданиями, но начала рассказывать, задыхаясь:

– Знаю я, кто это! Они мне помощь обещали!

– С чем помощь?

– Дитё я жду! – выпалила она как обвинение. – Да без мужа и без жениха даже, но всё по любви у нас было, кто ж знал, что замуж он меня передумает брать?! Куда мне с позором таким? Отец прибьёт, как узнает! Говорили они мне, что больно не будет, легко уйдёт… Но Прасковью-то за что?! Не хочу как у неё! А потом узнала, что у Зоськи после того же ни одного дитя не было с тех пор, как ни старались с мужем, и испугалась! Передумала уже, а они не дают назад повернуть…

– Кто они?! – уже потребовал Пичужка, прерывая тараторящую в истерике девку.

И Алеська выдохнула, прошептала одними губами:

– Вешницы!

* * *

Уж и луна взошла – наливная, яркая, инеем серебрила она дворы, не желая прятаться за пологом облаков. Но за закрытыми ставнями плясал в избе рыжий свет. Скиталец и не думал стучаться: выбил дверь ногой, срывая её с петель. Стихли голоса, те, кто внутри был, – прислушались. Но когда прорвался проклятый сквозь сени, завизжали бабы, порскнули по углам, прижались к стенам.

Одна лишь Дарья спокойной осталась. Выступила вперёд, словно защищала подруг крепкой грудью.

В её доме при свете лучин и очага устроили сорочьинские девушки настоящий шабаш. Все нагие, тела землёй и травяной кашицей измазаны, косы распущены, на головах венки из сорных трав. Собрались они вокруг котелка на огне: от кипящего варева исходил дымок, что окутывал помещение белёсой дымкой и сладко-горьким запахом болотной тины. Те же травы – белена и красавка – сухими пучками, вперемешку с косточками и высушенными мелкими гадами, висели под потолком.

Скиталец окинул комнату горящим взглядом и рявкнул в лицо Дарьи:

– Кому молились, ведьмы?! Рассказывай давай, и так всё знаю!

Но та и теперь спокойной осталась, только подбородок выше вздёрнула.

– Раз спрашиваешь, то не всё знаешь.

Скиталец совсем одурел от гнева и такой наглости. Рванул к ней, схватил за космы и толкнул на пол, на колени ставя. Та вцепилась в руку ему, зашипела. Скиталец крепче кулак сжал, вынуждая её голову выше запрокинуть. Да так высоко задрал, что у ней ноги опору потеряли.

– Рассказывай, сука, пока я голой тебя по всему селу не протащил!

Жмущиеся к стенам бабы зашевелились, кто-то попытался шагнуть к проклятому. Но Пичужка у него за спиной стоял, держа ладонь на рукояти меча, и, встретившись с ним взглядом, не решились они за подругу вступиться.

Дарья скопила слюну и плюнула Скитальцу в лицо. Того затрясло, но в этот раз он сдержался, только вытер остервенело маску свободной рукой. А затем дал Дарье оплеуху – слабую, ибо только голова у ней откинулась да расползлась краснота по щеке. Но кости все остались целы.

– Говори! – потребовал Скиталец снова.

– У Старых Богов силы просили, – процедила она сквозь зубы. – Говорят, они никогда не отказывают, ежели их плата устроит.

– Что ещё за дурость? Ты откуда это взяла?!

– От бабки моей, Роженица с руками опущенными – тоже часть обряда. Помечали так тех, кто ребёнка в дар богам отдать хочет, чтобы при родах он умер.

– Это я и без тебя понял, рассказывай давай, как додумалась к Старым богам с молитвой обратиться!

Он стиснул кулак крепче, и Дарья зашипела снова, сильнее прежнего голову запрокинув, и в лопатках прогнулась. И бешеным, диким взором впилась она в глаза Скитальца. Лишь теперь различил Пичужка, что зрачки у неё широкие, на всю радужку – видать, кожу они не просто травами, а беленой ядовитой