Божественные проповеди - Анастасия Князь

– Можно вопрос?

– Спрашивай, – разрешила Дарья.

– Почему вы так одеты? Как сороки…

Она усмехнулась с горечью.

– Траур по потерянным деткам носим. Полностью в чёрное только барыням да вдовам наряжаться можно. А оплакать хочется.

Пичужка не знал, о чём ещё спросить. Привыкнув ведомым быть, он вроде и хотел проявить рвение, тем более раз всё не по плану пошло и возможность такая представилась. Но растерялся, и в голову ничего не пришло. Так и разошлись, каждый своим делом занялся: Дарья матери с ужином помогала, Пичужка косяк чинил. Да воды принёс, когда попросили.

Скиталец вернулся лишь вечером, вместе с хозяином. Дарья к тому часу уже в свой дом ушла. От ужина оба проклятых отказались, Скиталец сослался на то, что дел невпроворот. Про ссору с Дарьей отцу её рассказывать не стал, велел Пичужке идти за ним. Привёл на погост, сел перед недавно раскопанными могилками и в себя ушёл. Долго думал, пока Пичужка местность осматривал на предмет чьих-нибудь следов. Знал, что без толку – много времени прошло с последних похорон, – да бездельничать не мог. Когда вернулся ни с чем к наставнику, солнце уж догорать начало.

– Что делать будем? – спросил он, замерев напротив.

– Не знаю, – честно ответил Скиталец. – Не нравится мне это. Мысли дурные.

– Какие же?

– Не проклятый это делает. Человек.

– Почему не думаешь, что ведьмач или ведьма?

Скиталец фыркнул.

– А ежели и так? Всё равно человек. Меня другое беспокоит: не наше это дело – душегубов ловить. С людьми людям разбираться должно.

– Мы что же, просто их оставим? С такой бедой? – возмутился Пичужка. – Они ведь нас о помощи попросили!

– Охолонись. Сам того не хочу. Я, может, и паскуда, но не настолько. Да всё одно – не знаю я, как им помочь. Есть одна мысль, да и та дурная.

– Говори уж, раз начал.

Скиталец цыкнул, как делал теперь часто, когда замечал пренебрежение и дерзость со стороны воспитанника. Всё уважение к нему мальчишка растерял, как только в силе сравнялись.

– Сейчас на деревне всего одна брюхатая баба. За ней и нужно приглядеть. Ежели тварь эта всех детей погубить хочет, то и её ребёнка попытается. Так мы её и схватим.

– Используем как приманку?

– Потому и говорю, что мысль дурная. А ещё в Сорочьей до самых родов остаться придётся. Ежели другие идеи есть, с радостью выслушаю.

Но Пичужка помотал головой.

– Нет, сам весь вечер думал. Да и всё равно присмотреть за ней нужно, чтобы от беды уберечь.

– Тогда придерживаемся этого плана, пока не отловим душегуба либо другой какой не придумаем.

– А что, если права Дарья? И нет никого, кто им зла желает: просто голод, отрава какая и страх. Сначала от одного дети гибли, а потом уж от суеверий и переживаний их.

Скиталец молчал, и Пичужка видел, как чуть шевелится ткань его маски, словно он жуёт что-то или непроизвольно скалится. Зверь наружу рвался, человека себе подчинить хотел. Но пока последний оставался сильней.

– Знаешь, я, может, с тобой и согласился бы… если б не они. – Он кивнул на свежую ещё землю у недавно раскопанных могил. – Кто-то же их забрал. И я всё в толк не могу взять: зачем? Вряд ли хотели следы удушения или яда какого скрыть: кому из местных придёт в голову могилы копать? Значит, нужны именно тела. Младенцев. Сколько ни пытаюсь вспомнить старые обряды, на таком завязанные, ничего в голову не идёт. Роженицу – да, вышивали, над постелью вешали. Но чтобы детей убивать… Такую гнусность ни в одной известной мне вере ещё не придумали.

Уже и темнеть начало, оттого решили на сегодня закончить. Но Скиталец повёл Пичужку не домой к старосте, а сразу к Прасковье. Чуть ли не до полуночи ругался он с её мужем, пытаясь убедить, что жене его защита и пригляд постоянный нужны. И вроде и не спорил тот, да помощь от проклятого принимать не хотел. Твердил, что своими силами управится, а с нечистью под боком только страшней. Лаялись и собачились до тех пор, пока Пичужка не влез:

– Хватит! Не он, а я в вашем доме останусь.

– Ты? – то ли возмутился, то ли удивился хозяин. – А толку-то с тебя?

– Харе упрямиться! Не гляди, что тщедушный, у парня ум есть, коим тебя обделили. И меч на поясе не для красы носит. Он в четырнадцать лет беса завалил смекалкой да упрямством. А ты чем похвастаешься?

Мужик губы поджал так, что те исчезли в кустистых зарослях чёрной бороды. Такие же тёмные густые брови у переносицы сошлись, желваки заходили. Но всё-таки обратился он к Пичужке уже более мирно:

– Человек же?

– Да, – не раздумывая соврал тот.

– Ладно тогда… Тебя оставлю, лавку для сна выделю.

Прасковья впервые с их прихода глаза на гостей подняла, и показалось Пичужке, что горели они надеждой и радостью. До родов, по подсчётам повитухи, ещё три месяца ждать.

Так он и остался при ней домашним псом. Помогал по хозяйству, поддакивал на её незатейливую болтовню, вслушивался по ночам в шорохи и украдкой следил за тем, что ест она и пьёт. Прасковья, казалось, только рада была. Частенько подруги её навещали, одетые в тот же сорочий чёрно-белый траур, что и Дарья. Щебетали о себе да Прасковью о делах расспрашивали, бросали косые взгляды на Пичужку, шушукались о нём, порой хихикали в ладошки.

В такие часы он старался оставить их и сбежать во двор, чтобы не выдать смущения и стеснения. Не привык он к вниманию и чувствовал себя неловко, зная, что не просто судачат они – о нём самом, наставнике и их ремесле, – а жалеют его, не ведая всей правды. Заглядывала проведать соседку и Дарья: неизменно резкая, серьёзная и надменная. Однако к Прасковье проявляла она лишь участие и заботу: отчитывала часто, да всё по делу и во благо. Роженицу больше не приносила и других оберегов не давала. Велела лишь звать её немедля, если Прасковья почувствует себя дурно.

Скиталец к ним не заходил и чем занимался, Пичужка понятия не имел. Если и видел его, то чаще издали, обычно за околицей или близ леса. Искал, поди, что-то, и скорей всего, не в деревне. Единожды лишь, на вторую неделю, свистнул он Пичужку, а когда тот подошёл, состоялся у них разговор краткий.

– Смотрю, к Прасковье часто подруги шастают.

– Ну да. Она ведь со двора никуда не ходит, берегут её все.

– Оно и